Вячеслав Репин - Антигония. Роман

Однажды я показал ей один трюк: как кусочек церковного ладана плавится на зажженной лампочке, заполняя квартиру приторно-горьким фимиамом. И с тех пор дома у нас пахло как в православном храме во время службы, после того, как батюшка кадилом разгонит дымок по углам. Как-то вечером я застал ее молящейся на коленях. Пенни нашептывала на родном языке католическую молитву «Дево, радуйся». И с тех пор я вообще больше не знал, что думать. Ведь она была родом из протестантов, а протестанты не признают молитв католиков. Как всё это может уживаться в одном человеке?

Набожность не была в ней замешена на религиозности в привычном понимании этого слова, ― в этом я нисколько не сомневался. Никаким страхом Божьим тут и не пахло. Богобоязнь Пенни отдавала чем-то попроще, потрезвее ― более житейским и даже девичьим. Но осмотрительность не всегда является признаком практичности. Иногда это напоминает страх высоты, которым страдают от рождения. Как бы то ни было, столь неожиданная смесь многомерных и противоречивых чувств поразило бы кого угодно, не только моих соплеменников, больше других, как мне кажется, научившихся смотреть на «единство противоположностей» косо, в силу горького опыта, история удружила им хотя бы этим.

Мы общались всегда на французском. Вебстер-инглиш, на котором я изъяснялся, вызывал у Пенни приступы хохота, сопровождавшиеся икотой. Вечерами, устраиваясь на диване с бокалом бордо и плиткой шоколада, она любила о чем-нибудь вспоминать и, увлекаясь, рассказывала несметное количество всякой всячины. О своей юности, которую провела в захолустье, хотя и жила, как принцесса на горошине, о наших общих знакомых, о своих мытарствах с питерским художником, еще свежих и болезненных в ее воображении (паузы, блеск в глазах, взгляд в окно…). Вспоминала, например, о том, что за вечеринки этот мужлан устраивал на рю Беранже, созывая к себе весь Париж, какую-то шваль из полудрузей и знакомых, тех, кто не очень тяготился предрассудками, кто не был слишком coincé 2 2 Закомплексован ( франц. ). .

— Оргии, ты хочешь сказать? ― уточнял я, переполняясь неодолимым отвращением. ― Так я и думал… У меня сразу мелькнуло в мыслях что-то подобное, когда увидел его в первый раз. У него в лице есть что-то такое… А ну-ка рассказывай всё по порядку!

— Какие еще оргии?.. У тебя одно на уме!.. Хотя не знаю. Называть это можно как угодно, ― Пенни на миг терялась, но затем пускалась в витиеватые объяснения: ― Давным-давно, еще в Санкт-Петербурге, мы пообещали друг другу остаться свободными. Друг от друга… Иначе бы вообще не поженились. А вышло, сам видишь, couple infernale 3 3 Взбалмошная пара ( франц. ). . Но в браке по-другому не бывает. Вот поживешь, увидишь… Да нет, я не хочу сказать, что он плохой человек. Но совсем не такой, как ты…

Но я слушал ее уже вполуха. Каждый раз, когда она пускалась в откровения, во мне нет-нет да просыпалось давнее муторное чувство, что причиной всему неправильный, во всех отношениях постыдный образ жизни, или еще хуже ― переоценка собственных возможностей, чем я страдал, кажется, отродясь. Но в таком городе, как Париж, если человеку не посчастливилось быть втянутым в монотонный и всепоглощающий процесс добычи хлеба насущного, если он не погружен в заботы о благополучии семьи, которые, хочет он того или нет, наполняют жизнь смыслом и хоть как-то компенсируют неизбежный дефицит этой трудно измеримой субстанции, любой здравомыслящий человек непременно ощущает себя молекулой, подверженной броуновскому движению. Или пчелой, копошащейся в гигантском улье. Что происходит в улье, не трудно себе представить. Попав в гущу себе подобных, не остается ничего другого, как смириться со своей долей. Места чувствам здесь нет. Рассудок здесь ― анахронизм, обуза. Так не лучше ли проявить благоразумие и дать себе с ходу возможность раствориться в общей массе, «массовом сознании» роя? В противном случае зоологическая дисциплина покажется инфернальной.

Другой вариант ― бороться с обезличиванием. Но в этом случае следует помнить, что рано или поздно наступает день и час, когда человек не может не почувствовать себя нечеловечески одиноким, наедине со всей вселенной — в шкуре больного на операционном столе, который вынужден соглашаться на всё и сразу, без волокиты, но все-таки требует, чтобы ему, как роженице, сделали перидуральную анестезию (он, видите ли, не испытывает доверия к хирургу и собирается следить за протеканием операции, вплоть до разглядывания собственной требухи), а на худой конец готов терпеть пытку без наркоза. Но так и случается с теми, кто боится довериться судьбе, а жизнь принимает за какое-то еще не до конца распробованное лакомство…