Вячеслав Репин - Антигония. Роман

С минуту мы все молчали. Пенни докуривала папироску. Анна уже думала о чем-то своем. Затем она тем же простодушно-вызывающим тоном поинтересовалась:

— Что же, по-вашему, важнее ― здоровье тела или души?

— От человека зависит. С душевным здоровьем не каждый может жить. А телесное некоторых уродует, ― ответил я. ― Потому что не дает возможности развивать в себе другие стороны. Это так же просто, как быть дураком… Если знаешь, что ты дурак, то перестаешь быть дураком.

— Дурак этого никогда не поймет, ― сказала она.

— Об этом я и говорю.

— Да уж, вы знаток… ― улыбаясь, Анна качала головой.

— Делюсь тем, что нажил горьким опытом, только и всего, ― продолжал я куражиться.

— Да нет… Я согласна. Я согласна ― это разрушает, ― заверила она с непонятной грустью. ― А ты, Пенни, что ты думаешь?

— Я… вот чего не знаю, того не знаю… Быть или не быть ― надо же вопрос! ― апатично выдала Пенни. ― Лучше хотеть, чем иметь. Так хоть не придется куковать перед разбитым корытом.

Анна перевела на меня вопросительный взгляд. Я смотрел в висевший над стойкой телевизор…

Ворох пакетов с покупками, заодно и папка, были оставлены в магазине, где нам пообещали доставить всё в отель Хэддлов. И поскольку мы оказались налегке, Анна предложила прогуляться пешком. После кафе мы однако тут же застряли перед витриной японской забегаловки и, клюнув на перечень блюд, зашли перекусить.

Мы с Анной, как и весь ресторан, позарились на суши. Пенни, вегетарианка, от сырой рыбы отказалась и обошлась жиденьким зеленоватым супом из одних овощей, который повар, дородный, пухлощекий китаец, выдававший себя за самурая, предложил приготовить специально для нее.

После ресторана мы поехали к набережным, чтобы проплыть по Сене через центр на речном автобусе. Анна очень хотела опробовать это парижское новшество. Оказалось, ничего особенного: крохотный теплоход развернулся и, надрываясь всем нутром, пополз против течения. Минут десять мы с глупым видом разглядывали замшелые каменные набережные, не зная, куда деваться от выхлопной гари, которую задувало вовнутрь…

Наша прогулка, да и весь этот день, оказавшийся для меня сущим испытанием, ― всё могло бы закончиться наилучшим образом, если бы не неожиданный срыв Пенни, но этого я и опасался с первой минуты. После катера перейдя по мосту на другой берег, мы сели передохнуть на скамье в крохотном уютном сквере Анри IV, что над самой Сеной. Тут Пенни и отмочила свой коронный номер: как всегда ни с того ни с сего она вдруг раскисла и стала голосить на весь сквер, взахлеб понося своего русского мужа, проклиная его картины, друзей забулдыг и свою запутанную жизнь ― благо отдавала себе отчет! ― и даже своих родителей.

Анна пыталась успокоить ее. Я же, не зная, чем угодить, загораживал их от любопытных взглядов, совал Пенни носовой платок, пачкал обеим туфли. Тот факт, что законный муж Пенни приходился мне соплеменником, вселял в меня новое чувство вины перед ней. Поддакивая Анне, я приправлял свою речь английскими перлами, и тем более нелепой становилась сцена. Но подробности невероятной мистификации, которую Пенни нам устроила, удалось выяснить только на следующий день…

Высадив ее на улице Беранже, совсем утихомиренную, мы с Анной приехали в гостиницу Г.-Л. Дюбушрон на rue des Beaux-Arts, куда должен был вернуться Джон. Увидев нас, консьерж объявил, что «месье» только что позвонил и просил подождать его. Консьерж добавил, что из магазина, с правобережья, привезли покупки, и их уже отнесли в номер. Анна предложила мне подняться вместе с ней, но я предпочел подождать внизу. А когда через несколько минут, порозовевшая и сменившая наряд, она вернулась в холл, мы попросили принести нам по бутылке «перрье» со льдом и лимоном, и она стала расспрашивать меня о побережье, куда они собирались поехать в ближайшие дни, взяв напрокат машину, и, если повезет с погодой, даже остаться там на пару дней.

Анна предлагала пойти вместе ужинать. Но я предпочитал домашнее уединение. После того, что Пенни закатила в сквере, и после всего этого дня, проведенного на городских тротуарах, болтаться где-то еще и вечером не хотелось…

Мы распрощались ненадолго. Не успел я переступить порог своей квартиры, как вновь понадобился Хэддлам. Звонила Анна. Скороговоркой выдав тираду сетований ― я даже не понял, о чем толком речь, ― она с лихорадочной поспешностью поставила меня в известность, что ей нужно переночевать вне гостиницы. Они поссорились… Помедлив, Анна спросила, не может ли она приехать ко мне. Я хотел было поинтересоваться у нее, почему она не хочет позвонить Пенни, но сдержался.