Вячеслав Репин - Антигония. Роман

— Конечно, приезжайте… если нужно, ― сказал я. ― Джон где-то рядом?

Она медлила.

— Вы можете дать ему трубку?

— Я одна… Он разорался, прямо в ресторане. И уехал… В какой-то притон! Под предлогом, что дня прожить не может без прокуренного джазового борделя… Я терпеть не могу эти подвалы… Я понимаю, всё это глупо… Но что же делать? Я на улице.

— Я же говорю, приезжайте, ― стал я настаивать. ― Вы знаете, где я живу?

— В его бывшей квартире…

— Я спущусь вас встретить. Перед церковью?

— Я буду минут через двадцать…

Растерянность, которую я не мог не испытывать от столь неожиданного поворота событий, рассеялась с ее появлением. Анна отнюдь не выглядела убитой горем, просто казалась сонной и более обычного задумчивой. Она привезла с собой бутылку шампанского, Moёt & Chandon, «чтобы хоть чем-то искупить свое вторжение», как она заверила. Вглядываясь в меня с непонятной настойчивостью, она стала кружить по квартире.

— Как всё изменилось… Вы диван купили? ― уставив взгляд на кожаное канапе у окна, доставшееся мне от знакомых, при переезде на новую квартиру раздававших старую мебель, она продолжала чему-то восторгаться: ― Раньше здесь книжные шкафы стояли и что-то еще, не помню. Но так лучше… Арника! Всё та же? ― она показала на высокий цветочный куст в углу за диваном.

— Я не знал, что вы бывали в этой квартире.

— Мы же в Париже познакомились… Джинн здесь и жил в то время.

— С джунглями… он здесь понаоставлял после себя… пришлось повозиться, ― сказал я. ― Джон потребовал, чтобы я сохранил всё как есть. Со временем привык, научился.

— Это еще что! Вы бы видели, что он в Бостоне устроил… Не квартира, а питомник.

Я принес две пузатые коньячные рюмки ― за неимением бокалов для шампанского ― и распечатал принесенную бутылку. Вопросительно поглядывая друг на друга, мы выпили по глотку. Тут же выяснилось, что она не ужинала. Я отправился готовить салат, бифштексы. Анна проследовала за мной на кухню, и, пока я возился над плитой, мы обсуждали нашу дневную вылазку на улицу Кенканпуа, несладкую жизнь Пенни, сегодняшний эксцесс в сквере, но говорилось всё каким-то невнятным тоном. Оба мы пытались обойти молчанием главное. И у меня появилось чувство, что Анна знает о моих с Пенни отношениях, но не хочет ставить меня в глупое положение. И я спросил себя: а что, собственно, в этих отношениях было дурного?

Мы окончательно перебрались за кухонный стол, и за ужином я вскользь заметил ― допуская явную опрометчивость, но даже не помню, к чему именно это приплел, ― что Джон всегда удивлял меня своей уживчивостью и что я никогда не слышал о нем ничего дурного (Пенни, конечно, особый случай…). В ответ Анна принялась его поносить, да так, что я едва не поперхнулся. Выслушивая жалобы, я смотрел на нее, как истукан, и молчал, не зная, за кого из них теперь вступаться.

— Не понимаю, как можно этого не видеть? Как он умудряется всех водить за нос? Вы даже представить себе не можете, какой он эгоист! Он тронутый! ― протестовала она, покрываясь розовыми пятнами. ― Да он же совершенно ненормальный! Мы можем на «ты»? ― Анна отложила нож и вилку, сквозила меня упрямым взглядом.

— Конечно. Можно на «ты»…

— Он больной человек, маньяк! Самый настоящий маньяк! Все, что он пишет, высосано из пальца! Просто этого никто не знает. Всё ― плагиат! Сплетенный из чужих мыслей, из чужих жизней! На которые ему, в сущности, наплевать.

— Не хочу ни на чем настаивать… Но я так не думаю, ― заметил я как можно более уступчивым тоном. ― Недостатки есть у всех. Джону же большинство тех, кого я знаю, могут только позавидовать. О собратьях по перу я уж не говорю…

— Вот это и ужасно. Ужасно, что ты слеп. Как и все, ― перешла она в открытое наступление. ― Графоман! Типичный, самодовольный американец! Неужели ты не понимаешь? ― моя гостья уставилась на меня с изумлением.

Трудно было понять, на какую реакцию она рассчитывает. И я продолжал покорно внимать жалобам, в справедливость которых не верил, хотя обвинения и могли иметь под собой какую-то почву, такой уж у Джона был характер, здесь-то как раз не было ничего невозможного.

— Без патологического сексуального бреда, в котором он живет, он не может выжать из себя ни строки, ― не унималась Анна. ― Ты ведь сам пишешь, ты ведь не можешь не понимать… Не успеваем мы выйти из самолета… в Нью-Йорке, в Бостоне, в Париже, да где угодно!.. как начинаются бесконечные звонки. С утра до вечера! С какими дурами он общается, я не знаю. Но и меня принимает за одну из дур. Звонят, видите ли, секретарши из агентств и издательств. Со всего света! Все прямо носятся за ним! Как помешались! О господи, да всего не расскажешь!.. А если всего этого нет, он впадает в черную меланхолию. В такую черную, что бежать хочется, куда глаза глядят…