Ион Деген - Иммануил Великовский

Надо собрать воедино обрывки мыслей и образов, обгоняющих друг друга, пересекающихся, сталкивающихся в мозгу, создающих смутное и неприятное, как во сне, ощущение невысказанности. А, может быть, в нем просто бродят неугомонные гены Великовских — дедов, прадедов и прапрадедов, ощущавших потребность разобраться в мироздании, мироощущении и даже во взаимоотношениях с Богом?

Разобраться и изложить на бумаге.

Какое счастье, что Элишева умеет быть такой деликатно-настойчивой!

Раскаленная желтизна становилась все мягче, серые тени все гуще и длиннее.

Пароход медленно выбрался из бухты и, набирая скорость, поплыл вслед за огромным красным солнцем, быстро погружающимся в Средиземное море.

В среду, 26 июля 1939 года, задолго до причаливания парохода к берегу, Великовские вышли на палубу. Слева проплыл Стейтен Айленд и еще через несколько минут — островок со статуей Свободы, столько раз виденной на фотографиях, а сейчас задевающей струны сердца даже у них, не эмигрантов. Справа, словно горная гряда, высились небоскребы Манхеттена.

Пароход мягко коснулся причала Элис-Айленда. Здесь их встречал давний друг и коллега Великовского. Несколько часов заняло оформление необходимых документов.

А после этого они поплыли на пароме к причалу на южном конце Манхеттена. Девочки рассматривали статую Свободы, вид на которую открывался по правому борту, а Великовский подробнее, чем в письме, рассказывал другу о цели поездки в Соединенные Штаты. В течение восьми месяцев он надеется завершить работу над книгой. Если к этому времени ему повезет с издателем, то в марте-апреле будущего года они надеются вернуться домой.

Друг выслушал его и мрачно заметил, что Америка — это не та страна, где можно строить оптимистические прогнозы.

— Ну что же, — ответил Великовский, — я сделаю то, что зависит от меня. Если дела пойдут, как я наметил, то в самом худшем случае мы можем задержаться здесь на два года.

Квартира на Риверсайд была очень скромной. Но из окна открывался вид на Гудзон и на Риверсайд-парк, находившийся рядом. Утром Великовский выходил из дома на 72-й улице и широким размеренным шагом шел по Бродвею до Тайм-сквер, дальше по 42-й улице до библиотеки на углу Пятой авеню. Четырехкилометровая прогулка была отличной разминкой перед долгим рабочим днем в библиотеке.

Жена друга, встречавшего их в порту, познакомила Великовского со своим отцом, профессором Францем Боазом, видным антропологом. Несмотря на разницу в возрасте, они быстро сблизились. Продолжительные вечерние беседы, во время которых выявилась общность интересов и позиций, доставляли удовольствие обоим.

После тихой провинциальной Эрец-Исраэль огромный Нью-Йорк обрушился на Великовских обилием театральных постановок, концертов, просветительских мероприятий. Но довольно быстро они убедились: очень немногое из этого изобилия действительно достойно внимания. Великовский предпочитал несколько дополнительных часов работы в библиотеке хорошо разрекламированным мероприятиям.

Одно из них особенно разочаровало его. Недели через три после приезда он решил посетить собрание в Карнеги-холл, темой которого было воспитание демократии.

Собственно говоря, привлекла его не столько тема, сколько докладчик — бывший английский премьер-министр Стенли Болдуэн. У Великовского не было обывательского представления о том, что страной руководят личности выдающиеся. И, тем не менее, Болдуэн поразил его.

Великовский не хотел уезжать из Эрец-Исраэль. Он едва не вернулся домой из Кипра, отчетливо понимая, что война может начаться с минуты на минуту. Для понимания этого достаточно быть врачом, читающим газеты, а не политическим деятелем, располагающим многими другими источниками информации. Но вот Болдуэн, на вопрос кого-то из публики, не может ли вскоре разразиться война, вскинув подбородок, безапелляционно ответил: «Если бы в Европе вскоре могла начаться война, я бы не находился здесь».

Это было всего за две недели до начала войны. Великовский понял, что ему не следует тратить драгоценное время на посещение подобных мероприятий.

Болдуэн его разочаровал. А разве нынешние руководители европейских демократий — такие, как Даладье, Чемберлен и им подобные хоть чем-нибудь лучше?

Знакомство Великовского с Горацием Каленом, профессором-гуманитарием из Новой школы социальных исследований оказалось обоюдно полезным. Буквально с первых дней знакомства Кален стал для Великовского «Вергилием» — проводником по кругам «нью-йоркского ада». А для Калена Великовский был интеллектуальным родником, источником не просто новой информации и идей, а человеком, открывающим неизвестные свойства у, казалось бы, хорошо известных вещей. У этого тель-авивского доктора потрясающие дедуктивные способности. Конан Дойль и Сименон должны были писать своих детективов именно с него!