Елена не очень уверенно взяла ребенка на руки, и то ли от незнакомого запаха французских духов или оттого, что непривычно себя почувствовала, девочка открыла мутные, в поволоке сна, глаза, подвигала, зачмокала губенками.
— Катенька! — позвала Елена ласково. — Катенька…
Ребенок надулся, стал красным и захныкал.
— Есть хочет, — сказала женщина и, намочив в своем рту, сунула пустышку в рот девочке. «Что вы делаете! — едва не вскрикнула Елена. — Рот — источник заразы…»
Девочка зачмокала, зачмокала сладко, круглое колесико вздрагивало перед носом.
Они ушли в соседнюю комнату, и там женщина в последний раз покормила ребенка и дала им в дорогу бутылочку сцеженного молока. Простились по-хорошему.
— Идите Ляльку проводить, — позвала женщина.
Но дети отчего-то не вышли, затаились беззвучно.
И вот девочка наконец в своем доме, в своей кроватке, где все для нее приготовлено.
— Я не могла видеть, как она из своего рта сует соску нашему ребенку в рот, — возмущалась Елена. — Слава Богу, избавились.
Впервые в этот день она кормила из своих рук свое дитя. Но смущал пристальный взгляд девочки. Это был совершенно осмысленный, не детский взгляд, потемневшими синими глазами она строго смотрела в лицо Елены, разглядывала ее, как бы не узнавая. И когда поздним вечером, много раз перепеленав за это время, наконец удалось им укачать ребенка, у обоих болели спины, и, кажется, они еще никогда так не уставали на работе.
Елена присела в спальне к трельяжу, большим гребнем водила по волосам ото лба, от корней, это всегда действовало успокаивающе. И сначала невнимательно, а потом пристальней вгляделась в себя. Впервые ее лицо не понравилось ей. Кожа была сухая, она трогала ее пальцами, разглаживала, и в косом свете, когда поворачивала голову, видны были какие-то бугры и неровности. Усохшая кожа, усыхающее лицо. И увидела мысленно эту женщину, пышущую здоровьем, налитые руки ее.
Перестирав гору намоченных пеленок — нет, так она в старуху превратится, немедленно нужна помощь, — Елена, прежде чем лечь, наложила на лицо самую сложную, самую питательную маску из тех, что были ей известны.
Но хотя вокруг сплошь вырастали искусственники без забот и хлопот, у них искусственное кормление не налаживалось. Она знала семью, где ребенок родился недоношенным, его держали в институте под специальным каким-то прозрачным колпаком, а родители в это время уехали в Ниццу, выпала такая возможность, вернувшись, получили здорового ребенка, он уже школьник сейчас. А их ребенок не только не поправлялся, хотя куплены были чудесные весы, а худел день ото дня, приходил врач, приходила медсестра, Игорь часами носил девочку на руках, она корчилась, ночь превращалась в ад, и подымалась Елена с чугунной головой.
Кончилось тем, что она позвонила этой женщине, она готова была увеличить плату, готова была на унижения — нет, нет и нет!
— Ты бы слышал, как она со мной разговаривала! — не могла пережить Елена. — И это после всего, что мы им сделали. Лимоны из Греции привезли…
— Ужасно, ужасно!.. — По телевизору показывали финал теннисного матча, разыгрывался «Большой шлем», призовой фонд что-то около миллиона долларов. Игорь весь был в телевизоре. — Ужасно… Сколько волка…
— Но мы так к ней относились! Кормить всю ораву… Ничего не ценится.
— А-а-а! — застонал Игорь, схватясь за голову: Беккер проиграл решающий гейм. — Один неверный удар! Прости… Да, кстати, я забыл совсем, я срочно еду в Германию, черт бы их побрал!
«А я?» — чуть не вырвалось у Елены, впервые он ехал без нее.
— Что там такое? — спросила она безразличным голосом.
— Да, в общем… — Он снял очки, пальцами, сводя к переносице, долго, тщательно протирал углы глаз. — В общем, довольно любопытная штука. Съезжается масса народу отовсюду, доклад от нас предстоит делать мне. И даже проглядывают некоторые перспективы.
— Выключи телевизор, — не выдержала Елена. Там мелькала дурацкая реклама. — Надолго?
— Неделя. Максимум — десять дней. Напиши мне все твои координаты.
— Какие координаты?
— Размеры, я имею в виду.
— А ты не знаешь?
— Только на ощупь, — видя ее предгрозовое настроение, пытался он пошутить. — Все ЦУ — на бумаге.
Он явно был рад скрыться, сбежать от всего этого содома. А она остается. Вот что такое мать и что такое отец.
На второй или третий день после его отъезда Елена от безысходности позвонила вечером подруге. Подошел муж. Он лет на пять моложе. У Алины голос низкий, обволакивающий, грудной, веет от него покоем и уютом, голос для долгого-долгого разговора. А у этого, как у молодого петушка, — тонкий, резкий, сипловатый.
Читать дальше