Кристофер Бакли - День бумеранга

– Ну что? – спросила Касс у Ранди. Они отдыхали в его сенатском кабинете после долгого заседания комиссии, на которое Гидеон Пейн не явился – вероятно, зализывал раны.

Ранди весь день держался уклончиво. Всякий раз, когда она его спрашивала, отвечал, что не хочет обсуждать интересующий ее вопрос ни в комнате заседаний комиссии, ни даже около нее. Сенаторы, которые большую часть времени бодрствования проводят поблизости от микрофонов, рано или поздно проникаются мыслью, что весь окружающий ландшафт только и делает, что слушает их, даже если слушать особенно нечего.

– Ты звонил в ФБР?

– Если честно…

– Ранди, тебе давно пора избавиться от этого оборота речи. Он подразумевает: обычно я вру напропалую. Уж поверь мне. Я учу врать руководящих сотрудников корпораций. Так или иначе, давай говори. Честно.

– Я поручил Спеку этим заняться. Если ситуацию с ФБР и твоими компьютерами можно прояснить – он это сделает. Я все-таки не могу поверить, что ты написала такие вещи в дневнике. Я даже не убежден, что когда-либо называл мать при тебе грымзой.

– Почему ты не можешь просто взять и позвонить в ФБР? На то ты и сенатор США, чтобы употреблять свое влияние.

– Потому что в прессу просочится, что я старался защитить свою девушку.

– И чем это плохо? Ты получишь голоса девушек.

– Поверь мне, я не меньше твоего хочу забрать у них этот чертов компьютер. Боже мой! Мама была столпом массачусетского общества. А ты ее грымзой назвала.

– Нет, это ты ее грымзой назвал, дорогой мой. Я только записала.

– На ее похороны явился весь президиум Общества Цинциннати! [82] В Общество Цинциннати входят потомки офицеров, сражавшихся в Войне за независимость США. И губернатор штата.

– Ладно, – сказала Касс, – будем надеяться, что твой Спек действительно мастер своего дела. Интересно – почему Гидеона сегодня не было?

– Наверно, лежит под кроватью в позе эмбриона. Не волнуйся, он еще придет. Ты сможешь и дальше его мучить. Между прочим, думала ты над моим предложением?

– «Между прочим»?

– А что?

Касс вздохнула.

– Зовешь девушку замуж «между прочим»? М-да, ты умеешь заставить ее почувствовать себя пунктом восемнадцатым в твоем списке всего, что намечено на день. «Подстричься. Спросить Касс, выйдет ли она за меня замуж. Починить дверь гаража. Проголосовать против законопроекта о дополнительных расходах на чрезвычайные нужды». Что, белые-англосаксы-протестанты генетически не способны к романтике?

– Хочешь, чтобы я встал на единственное здоровое колено?

– Нет. Проехали. Потом поговорим на эту тему.

Гидеон Пейн не лежал под кроватью в позе эмбриона и не сосал большой палец. Он сидел, хотя и с трудом, в гостиной у монсеньора Монтефельтро, пил крохотными глоточками черный кофе и держался за голову, которая казалась ему не головой, а наковальней. Демоны, крупные причем, может быть, даже Вельзевул собственной персоной, с адским грохотом лупили по наковальне кузнечными молотами.

– Хотите еще «алка-зельцера», Ги-идеон?

– О… – простонал Гидеон и слабо отмахнулся от монсеньора. Поставил кофе на стол, взял пакет со льдом и приложил ко лбу. Лоб на ощупь был холодным и восковым, как у трупа. Над левым глазом расплылся огромный синяк с запекшейся кровью посередине.

Монсеньор Монтефельтро в новом приступе страха за свой пятнадцатитысячедолларовый старинный тебризский ковер, от которого противно несло чистящим средством для ванных и кое-чем еще, подвинул поближе к Гидеону корзину для мусора.

Монсеньор и сам чувствовал себя не очень. Из солидарности с Гидеоном, который явно переживал некий кризис, он тоже налегал на вино, хоть и не так, как гость. Гидеон осушил четыре бутылки белого вина (общая стоимость – 460 долларов). Монтефельтро выпил полторы – куда больше нормы, даже для таких случаев, когда приходилось работать с крайне несговорчивой вдовой. Язык был шершавый и неповоротливый, внутренность головы казалась преддверием ада. Он уже проглотил четыре обезболивающие таблетки.

Он заново переживал ужас прошедшей ночи. На четвертой бутылке Гидеон, качаясь, встал и заорал:

– А теперь пошли поищем, с кем перепихнутъся!

После чего он рухнул на венецианский столик восемнадцатого века из розового дерева, инкрустированный черным деревом и слоновой костью (цена – 8000 долларов), разнес его в щепки и рассадил себе лоб.

Монтефельтро удалось кое-как привести Гидеона в чувство, и монсеньор от всей души возблагодарил Деву Марию за то, что не позволила нализавшемуся протестанту истечь кровью у него в гостиной. Комната походила теперь на бойню. Пришедший в чувство Гидеон обильно опорожнил желудок на тебризский ковер и на монсеньора Монтефельтро.