Кристофер Бакли - День бумеранга

Ясное дело, он испытывал колоссальный стресс из-за судебных исков против «Тихой гавани». Юристы кружили как ястребы. От первой группы скорбящих родственников он уже получил официальные письма.

Что же касается Кассандры Девайн – она тогда сидела спокойно, скрестив руки на груди, устремив глаза в потолок, с почти мечтательным выражением лица.

Пейн и Монтефельтро встретились сейчас, как обычно, в джорджтаунском доме монсеньора. Ровное тиканье высоких напольных часов в холле контрастировало с волнением Гидеона. Кондиционер создавал прохладу, но Гидеон то и дело вытирал блестящий лоб шелковым платком. Первые два бокала охлажденного «гайя-рей» 2001 года он осушил залпом, точно стараясь залить тлеющий в глубине огонь.

Монсеньор, со своей стороны, был в приятном расположении духа: за неделю он уговорил четырех богатых вдов-католичек завещать Матери-церкви практически все свое земное достояние. Ватикан был очень доволен.

– Массимо. События просто ужасающие, – сказал Гидеон. – Этот маньяк Кламм… Родственники требуют с меня десятки миллионов… И в довершение всего эта Кассандра – я из-за нее просто вне себя. Вы смотрели сегодня?

– Э… нет, – соврал монсеньор из благих побуждений. – Я был занят. Извините меня.

– Я выставил себя идиотом. Жутким, круглым идиотом на глазах у всего мира.

Гидеон налил себе третий бокал вина.

– Она знает все мои кнопки и нажимает, когда ей надо. Я… я ничего не могу с собой поделать. – На лице у него была паника. – По правде говоря, Массимо… Хотите услышать всю правду?

– Да, Ги-идеон. Конечно.

– Я люблю ее.

Глаза монсеньора Монтефельтро расширились.

– Ги-идеон. Как такое может быть? Она нападает на вас при первой возможности.

– Не могу объяснить.

– Попытайтесь.

Монсеньор, которого Рим считал одним из самых вкрадчивых исповедников, подлил Гидеону вина.

И Пейна прорвало. Да, он любит Кассандру Девайн, он любит в ней все – имя, фамилию, внешность и даже ее жестокость к нему, похожую на обращение с ним матери в детстве (доктор Фрейд, ау!). Она превращает его в обалдуя. Монсеньор взял слово на заметку и подумал, что надо будет найти его в словаре, но состояние Гидеона он и так понимал. Конченый человек.

Говоря, Гидеон пил вино бокал за бокалом. Глаза остекленели, он теперь явно выдохся – зато стал поспокойней.

– Вы не… – промолвил он вяло, – вы никому не расскажете?

– Не расскажу, не расскажу, Ги-идеон, – заверил его Монтефельтро, хотя, строго говоря, поскольку Гидеон не был католиком, о тайне исповеди речь здесь не шла. – При всем моем уважении к вашим чувствам, Ги-идеон, я, если совсем начистоту, не думаю, что у вас и этой Кассандры Девайн есть совместное будущее.

– Да, конечно, – вздохнул Гидеон. – Я знаю. Черт побери, Массимо… Не могу объяснить свои переживания. Смысла в них никакого. – Он говорил как одурманенный, и неудивительно – ведь он выдул шесть бокалов вина. – Заодно хочу признаться вам, Массимо, еще кое в чем. Я ни разу не был с женщиной.

– Понимаю.

Монтефельтро кивнул, подспудно надеясь, что это признание будет последним на сегодня. Одно дело – слушать сетования набожных старых клуш о том, что они были грубы с шоферами, совсем другое – заниматься спелеологией Гидеоновой души. Кто знает, какая нечисть там водится.

– Ваша чистота, Ги-идеон, угодна Господу. Вы служите Ему, как служили апостолы…

– Но мне хочется быть с женщиной.

– А… Что ж, понимаю. – Монсеньор кивнул – теперь уже совсем по-исповеднически. – Мы все подвержены ощущениям известного рода. Это естественно. Даже я иногда…

– Я непривлекателен. Я это знаю.

– Глупости! Вы… – Вообще-то вылитая лягушка. – …могущественный человек. По всей стране, во всем мире вас уважают. Его преподобие Ги-идеон Пейн. Друг президента.

– Все считают, что я убил свою мать.

– Нет, нет, нет. Немыслимо.

– Если бы я был девушкой, я, наверно, не захотел бы сближаться с человеком, убившим собственную мать.

Монсеньор Монтефельтро поерзал на стуле. Его лицевые мышцы начали напрягаться. Хватит Гидеону вина. В белом вине высокое содержание сахара.

– Ги-идеон…

– Хотите знать, что произошло в тот день над Французовым обрывом?

– Только если у вас есть желание рассказать.

– Это она пыталась меня убить.

– Что?

– У нее было плохо с головой. Тремя неделями раньше диагностировали неизлечимую опухоль мозга. Я был за рулем. Остановился на обычном месте, чтобы она полюбовалась видом. И вдруг она протянула руку и включила передачу, а ногой поддала газу. Я спросил: «Мама, что ты делаешь?» – и попытался затормозить, но под колесами был гравий, и мы скользили под уклон. Я повторил: «Мама, что ты делаешь?» Она ответила: «Мне надоело жить. Мы сейчас вместе встретим Иисуса». Я сказал: «Мама, я не готов к встрече с Ним!» А она: «Но Он готов к встрече с тобой, мой мальчик!» Мы были уже в пяти футах от обрыва. Все, что я мог, – это открыть дверь и выкатиться наружу. Она упала в обрыв вместе с машиной.