Шэрон Гаскин - Забытое время

Андерсон глянул на эту женщину — она строила замок из рафинада. Как и у большинства людей, портрет противоречив: решительный взгляд голубых глаз, суетливые руки. На Андерсона смотрела оценивающе, опасливо; глядя на сына, сияла теплотой. И жаль все-таки, что она побоялась пригласить Андерсона к себе. В кафе шумно, вряд ли от ребенка добьешься чего-нибудь путного в такой обстановке.

Андерсон посмотрел, как ее ловкие пальцы достроили белый кирпичный домик.

— Красивый…

Как это называется? Нежданно-негаданно боги языка просыпали слово сахаром ему на губы.

— …иглу, — договорил Андерсон.

Возвращение к работе благотворно сказалось на лексиконе — и на том спасибо. Внутренний ребенок Андерсона огорчился, когда женщина поспешно сломала белый иглу и аккуратно высыпала сахарные кубики обратно в блюдце.

Андерсон глотнул чаю. Черт, забыл вынуть пакетик. Чай на губах был густ. Андерсон пальцем постучал по папке:

— Вы очень вдумчиво подошли к делу.

— Но… что скажете?

— Мне кажется, тут есть с чем поработать.

Она глянула на сына, увлеченного бейсболом, подалась к Андерсону через стол и прошептала:

— Но вы сможете ему помочь?

Ее дыхание пахло кофе; Андерсон давненько не ощущал тепла женского дыхания на лице. Он опять глотнул чаю. С матерями он, конечно, имел дело и раньше. Десятилетиями — недоверчивые, сердитые, скорбные, пренебрежительные, услужливые, обнадеженные матери; или отчаявшиеся, как вот эта. Тут главное — сдержанность и властность.

От необходимости отвечать Андерсона спасла официантка — экономя улыбки, выделенные ей на одну-единственную жизнь (зачем люди татуируют на себе такое? Их что, и впрямь воодушевляет перспектива жить лишь однажды?), она, насупившись, поставила на стол дымящееся блюдо оладий.

Андерсон посмотрел, как мать подзывает мальчика.

Теперь можно и рассмотреть ребенка. Очаровательный, что уж тут, но дело не в том — Андерсона привлекла настороженность детского взгляда. В самоосознанности детей, которые вспоминали, порой проглядывало иное измерение — не столько понимание, сколько опаска, теневое сознание, как у чужака, что в новой стране поневоле думает о доме.

Андерсон улыбнулся мальчику. Сколько тысяч случаев прошло через его руки? Две тысячи семьсот пятьдесят три, если быть точным. Нет причин дергаться. Он не позволит себе дергаться.

— Кто выигрывает?

— «Янки» [16] Имеется в виду одна из двух нью-йоркских профессиональных бейсбольных команд, входящих в Главную лигу бейсбола, «Нью-Йорк Янкиз» ( New York Yankees , с 1913, Бронкс); другая — упоминающаяся ниже «Нью-Йорк Метс» ( New York Mets , с 1962, Куинс). .

— Ты за «Янки» болеешь?

Мальчик набил рот оладьей.

— Не.

— А за кого?

— «Нэшнлз».

— За «Вашингтон Нэшнлз»? А почему они тебе нравятся?

— Моя команда потому что.

— Бывал когда-нибудь в Вашингтоне?

Заговорила его мать:

— Нет, мы там не бывали.

Андерсон постарался одернуть ее помягче:

— Я спрашивал Ноа.

Ноа взял ложку и показал язык перекошенному ложкомальчику, который в ней отразился.

— Мама-мам, можно я пойду дальше смотреть?

— Не сейчас, малыш. Сначала доешь.

— Я доел.

— Ничего ты не доел. И к тому же доктор Андерсон хочет с тобой поговорить.

— Меня от докторов тошнит.

— Еще один, и все.

— Не хочу!

Закричал он громко. Андерсон заметил, как две женщины глянули на них из-за соседнего стола — осудили эту незнакомую мать без отрыва от своих омлетов, — и его больно укололо сочувствие.

— Ноа, прошу тебя…

— Ничего страшного, — вздохнул Андерсон. — Я чужой. Нам нужно познакомиться получше. Не все сразу.

— Ну пожалуйста, мама-мам? Там открытие сезона.

— Ох, ну ладно.

Они оба посмотрели, как Ноа скакнул на пол.

— Итак. — Мать посмотрела на Андерсона пристально, будто сделку закрывала. — Вы его возьмете?

— В смысле — возьму?

— Пациентом?

— Это не совсем так устроено.

— Я думала, вы психиатр.

— Я психиатр. Однако эта работа — не клиническая практика. Это исследование.

— Ясно. — Но она озадачилась. — Тогда как мы дальше действуем?

— Я буду разговаривать с Ноа. Посмотрю, не вспомнит ли он что-то конкретное. Город, имя. Такое, что можно отыскать.

— Зацепку?

— Именно.

— Чтобы он поехал и посмотрел… где жил в прошлый раз? В этом все дело? И тогда он вылечится?

— Я ничего не могу обещать. Но обычно объекты успокаиваются, едва мы разгадываем случай и отыскиваем предыдущее воплощение. Хотя, знаете, он вполне может забыть и сам. Большинство забывают где-то годам к шести.