Сара Аллен - Первые заморозки

— Неплохо, — произнесла Энн с улыбкой, сделав очередную затяжку. — Я почти убеждена, что вы сами в это верите.

— Вы меня убиваете. Неужели я стал бы выдумывать?

Энн фыркнула, и он улыбнулся ей в ответ.

В реальности сэр Уолтер Тротт однажды выгнал одного из цирковых работников из своего трейлера, хорошенько отходив его стеком, после того как узнал, что тот регулярно запускал руку в кассу. Работник обратился в бегство, сшибая все на своем пути и расталкивая людей. Расселл под шумок стащил несколько десятков кульков сахарной ваты и, спрятавшись за будкой тира, слопал все до единого. Потом ему было очень плохо, но он до сих пор считал тот день одним из лучших за все свое детство.

Он и сам не знал, почему просто не рассказал Энн правду. Никакого вреда от нее никому бы не было.

Почему-то о том, что было на самом деле, рассказывать труднее всего.

Клер с Тайлером, Сидни и Генри вышли из студенческой галереи последними. Автором торжественно открытой у них на глазах выставки был студент, удостоившийся высокой чести изваять скульптуру, которая в этом году украшала сквер в центре Бэскома — ту самую наполовину ушедшую в землю голову основателя Орионовского колледжа. Все скульптуры, выставленные в тот вечер в галерее, были объединены одной и той же темой: лицо Горация Дж. Ориона, скрытое в букете цветов; рука Горация Дж. Ориона, появляющаяся из книги; Гораций Дж. Орион, запутавшийся в длинной пряди женских волос, — эта скульптура, по-видимому, была призвана отразить тот факт, что основан Орионовский колледж был как школа для женщин.

Гораций Дж. Орион намного опередил свое время. На рубеже двадцатого века в Бэскоме появилось женоподобное создание с высоким голосом и чисто выбритым лицом; его сопровождал загадочный друг мужского пола, к которому он обращался не иначе как «любовь моя». Пламенный борец за права женщин, Гораций употребил бо́льшую часть своего семейного состояния на постройку колледжа для женщин в их маленьком городке в северокаролинской глуши — как прибежище для девушек со всех концов света, которые хотели учиться. Многие годы спустя, после его смерти, гробовщик, готовивший тело к погребению, был вполне объяснимо изумлен, обнаружив, что под именем Горация Дж. Ориона на самом деле скрывалась женщина, некая Этель Кора Хамфриз. Выросшая в семье махровых узколобых женоненавистников, она твердо решила, что на ней ее род и закончится, но, прежде чем это случится, она сделает все, что будет в ее силах, для представительниц своего пола. И как утверждалось во множестве студенческих курсовиков, жизнь в мужском обличье была единственным способом сделать это.

После того как свет в студенческой галерее выключили и беднягу Горация наконец оставили в покое, Клер с Тайлером, Сидни и Генри решили прогуляться по территории старого кампуса с его кирпичными башенками и настенными росписями. Спорт не входил в число преподаваемых в Орионовском колледже дисциплин, поэтому пятничные вечера студенты проводили на главном дворе, поглощая произведения учеников кулинарных курсов или наблюдая за звездами в казенные телескопы.

Сестры шагали впереди, Тайлер с Генри слегка от них отстали. У долговязого преподавателя искусств и более приземистого и мускулистого молочника было не слишком много общего, помимо их жен, но этого им было вполне достаточно. Иной раз один крупный интерес связывает крепче десятка мелких. Они частенько выбирались куда-нибудь сугубо мужской компанией: то Генри заезжал в колледж пообедать с Тайлером, то Тайлер заглядывал на ферму после работы. Когда Клер интересовалась, о чем они говорят, Тайлер неизменно отвечал: «Обо всяких мужских делах». Ей очень хотелось бы думать, что под этим он подразумевал электробритвы, потные носки и, возможно, гольф, но она была почти уверена, что «мужские дела» означали «ты и Сидни».

— Спасибо, что разрешила Бэй сегодня переночевать у тебя, — сказала Сидни, на ходу беря Клер под руку.

Она сегодня выглядела просто ослепительно в расшитом бусинами темно-синем платье: точно такой наряд какая-нибудь миниатюрная холеная домохозяйка шестидесятых годов могла бы надеть на коктейльную вечеринку. Волосы она уложила во французский узел, а газовый голубой шарф соскользнул у нее с плеча и колыхался в воздухе за спиной. Волосы Клер были подстрижены под аккуратный боб, а платье на ней было красное в цветочек — она одолжила его у Сидни, но на ее высокой фигуре оно выглядело самую чуточку коротковатым и чересчур обтягивающим. Клер давно смирилась с тем, что ей не досталось хрупкости и голубых глаз, которые отличали большинство женщин Уэверли. Сама она была высокая, темноглазая и с пышными формами, унаследованными, видимо, по линии отца, которого никогда не знала.