Алексей Фомин - Затон

Что ж поделаешь, – дядя Сережа пожал плечами, выражая всем своим видом полнейшее смирение. – Мощное российское государство на просторах Евразии – это абсолютный императив, это, если хочешь – абсолютное добро для русских, татар, якутов, осетин, для всех. Без него не выживет никто. Никто, ты понимаешь? И если для общего блага надо пожертвовать частью, то что ж… Извольте, я, лично я, готов.

А я не готов, – отрубил дядя Леня. – Необходимо как-то по-другому…

По-другому не бывает, Леня. – Дядя Сережа покачал головой. – Не обманывай себя. Это – жизнь… Одними добрыми намерениями и прекраснодушным слюнтяйством не создать ничего. Тот же самый Николай ΙΙ решил быть настоящим христианином, быть добреньким до конца. Ударили тебя по левой щеке, подставь правую. Он решил не проливать крови, не прибегать к тому самому, нелюбимому тобой минимально необходимому злу. Он отрекся. И взошел на эшафот. Как мученик. И потащил за собой свою семью… А за тем и всю Россию… Понимаешь? А ему и надо-то было всего сделать, что снять с фронта Лейб-гвардии казачью и Дикую дивизии и бросить их на Питер. Ну, порубали бы казачки и горцы тысячи две-три питерских смутьянов… И на этом все. Ты понимаешь? Все. Не было бы рек крови. Не было бы гражданской, эмиграции, коллективизации… Ничего этого не было бы. Но он предпочел оставаться добреньким. И чистеньким… Все равно прозвали Николашкой Кровавым…

Ты что-то путаешь, Сережа, – подал реплику отец. – Когда Николай принимал решение об отречении, он уже ничего не мог предпринять. Даже в дневнике своем записал нечто вроде: «Предательство, кругом предательство…»

Ничего подобного, – горячо опроверг его дядя Сережа. – Не мог или не хотел? Большая разница. Керенский вспоминал, что за день до отречения, когда в Питере уже начались беспорядки, когда пьяная солдатня громила магазины и винные склады, у него дома состоялось совещание. Собрались представители всех левых партий, включая большевиков. Решали вопрос: революция это или не революция? А также, что предпринять в свете первого вопроса? Никаких конкретных решений так и не смогли принять. Более того. Большевики, а их представляли Шляпников и, кажется, Тюленев, далеко не самые последние люди в руководстве, набросились на Керенского с обвинениями, что он настоящую, серьезную подготовку к революции пытается подменить сиюминутной коньюнктурщиной. И потребовали от него денег на подготовительную работу. Совещание разбрелось, закончившись ничем. А на следующий день – известие об отречении императора. И – понеслась душа в рай… Так что, ничего я не путаю. Всю эту революционную вакханалию фактически запустил своим отречением сам Николай. Да и что, в конце концов, вы привязались к моим словам? Да, я употребил этот термин «минимально необходимое зло». Ну и что? Зло, добро – ведь это только слова, суть ярлыки. Сами по себе они еще ничего не означают. Один и тот же ярлык можно налепить на разные предметы и явления. И только тогда у него появляется какой-то смысл. И каждый раз разный. Так что сами понятия добра и зла могут быть только относительными. А вы придаете им значение абсолюта…

Браво, – с мрачным выражением лица дядя Леня зааплодировал. – Вот я тебя и поймал. Не дале как пару чашек чаю назад ты с эдаким пафосом громил господскую культуру, подразумевая при этом, что уж ты-то – истинный носитель подлинной народной культуры. А как же подмигивание темному и девиантному, а как же извращенное перевертывание знаков добра и зла? Ведь ты сейчас именно этим и занимаешься…

Минуточку, – перебил его отец. – Я предлагаю консенсус. Простой до безобразия. Надеюсь, никто с этим спорить не будет. Божественные заповеди, как разделительный барьер. По одну сторону барьера – добро, по другую – зло.

Да, это, конечно, правильно, – согласился дядя Леня, все с таким же мрачным выражением на физиономии. – Это, безусловно, правильно для человека, который никогда не задается вопросом: «Почему так?»

Бог, безусловно, абсолютен, – поддержал отца дядя Сережа. – В христианской же традиции Бог есть добро, то есть абсолютное добро. Но почему же он тогда предъявил требование Аврааму принести в жертву сына? Я уж не буду вспоминать про Содом и Гоморру…

Но он же послал ангела, остановившего Авраама в последний момент, – с улыбкой ответил отец, почувствовав в этом вопросе какой-то подвох.

А если бы тот не поспел? – дядя Леня уже перестал хмуриться и тоже улыбался.

Да, – подала неожиданно голос Анна, только что проглотившая последний кусочек торта и запившая его остывшим чаем. – А вдруг пробки на дорогах?