Ричард Йейтс - Дорога перемен

— Фу, как-то не по себе, правда? — вздохнула Эйприл. — Интересно, какой он? Я еще никогда не общалась с помешанным, а ты? В смысле, с настоящим сумасшедшим со справкой.

Фрэнк разлил в стаканы сухой херес, который считался воскресной выпивкой.

— Спорим, он окажется точно таким же, как все наши знакомые психи без справок? Расслабься и воспринимай его как гостя.

— Конечно, ты прав. — Эйприл одарила мужа взглядом, от которого вчерашняя неприятность канула в далекое прошлое. — В подобных ситуациях твоя интуиция всегда подсказывает верное решение. Ты вправду очень благородный и чуткий человек, Фрэнк.

Дождь перестал, но в такой сырой и пасмурный день хорошо сидеть дома. Радио тихонько наигрывало Моцарта, кухню ласково окутал покой, пропитанный ароматом хереса. Фрэнк часто мечтал, чтобы его семейная жизнь была именно такой, где нет взбудораженности, но есть взаимопонимание и обоюдная нежность с оттенком романтизма; поглядывая, не показался ли среди мокрых деревьев «универсал» Гивингсов, он вел тихую беседу и от удовольствия ежился, словно человек, который затемно вышел на улицу, а с рассветом ощутил на шее ласковое тепло первых солнечных лучей. Фрэнк чувствовал себя в гармонии и был готов к приезду гостей.

Первой из машины вышла миссис Гивингс; послав в сторону дома сияющую слепую улыбку, она завозилась с пальто и свертками на заднем сиденье. Затем через противоположную дверцу появился Говард Гивингс, задумчиво протиравший очки, а следом за ним вылез долговязый краснолицый парень в матерчатой кепке. Его головной убор ничуть не напоминал лихие бейсболки, которые позже войдут в моду, но был широким, плоским, таким же старомодным и дешевым, как и весь остальной тусклый наряд, похожий на приютскую или тюремную униформу: бесформенные твидовые штаны и явно маловатая темно-коричневая кофта на пуговицах. Казенную одежду было видно хоть вблизи, хоть издали.

По сторонам человек не смотрел. Широко расставив на мокром гравии слегка косолапые ноги, он весь ушел в процедуру закуривания: тщательно обстучал сигарету о ноготь большого пальца, потом, нахмурившись, осмотрел и аккуратно вставил ее в губы, после чего прикурил от спички в ковшике ладоней и сосредоточенно затянулся, словно дым именно этой сигареты был источником всех мыслимых плотских радостей.

Миссис Гивингс успела прощебетать целую тираду извинений и приветствий, и даже супруг ее произнес пару слов, прежде чем Джон покинул свое курительное место. Двигался он весьма резво, пружинисто шагая на носках. Вблизи стали видны маленькие глаза и тонкие губы на его крупном худощавом лице с хмурым выражением человека, измученного хронической болью.

— Эйприл… Фрэнк… — повторил он за матерью, явно стараясь запомнить имена. — Приятно. Наслышан.

Лицо его озарилось поразительной ухмылкой: на щеках прорезались вертикальные складки, бледные губы разъехались, показав два ряда ровных и крупных прокуренных зубов, а взгляд стал как у слепого. Казалось, эта чудовищная пародия на дружелюбную располагающую улыбку навеки застыла на его лице, но потом она все-таки стерлась, когда вся компания, пропуская друг друга, вошла в дом.

Эйприл объяснила (слишком уж подчеркнуто, как показалось Фрэнку), что дети ушли на день рожденья; миссис Гивингс заговорила о совершенно жутком обилии машин на шоссе № 12, но голос ее угас, когда она поняла, что внимание Уилеров приковано к Джону. Не сняв кепки, на негнущихся ногах он медленно обходил гостиную и все разглядывал.

— Неплохо, неплохо, — кивал Джон. — Весьма сносный домишко.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила Эйприл, и старшие Гивингсы послушно устроились на диване и в кресле.

Бросив кепку на стеллаж, Джон в манере батраков сел на корточки; покачиваясь на пятках, он курил, а пепел аккуратно стряхивал за отворот штанины. Лицо его разгладилось, обретя лукавое выражение Уилла Роджерса, [30] Уилл Роджерс (1879–1935) — артист цирка, эстрады и кино, радиокомментатор, автор юмористических газетных колонок; кумир американской публики. взгляд стал умным и насмешливым.

— Старушка Хелен о вас все уши прожужжала, — сказал он. — Я так и не понял, о ком она говорит: то ли о прелестных молодых Уилерах с Революционного пути, то ли о славных юных революционерах с улицы Уилера. Да я и не слушал. Вы же ее знаете — все говорит, говорит, говорит, а про что говорит? Так достанет, что уже и не слушаешь. Но сейчас, надо отдать ей должное… Я-то все иначе представлял. У вас славно. Не бойтесь, не в том смысле, как она понимает «славно», а в смысле хорошо. Мне здесь нравится. Похоже на человеческое жилье.