Ричард Йейтс - Дорога перемен

— Ну почему все непременно говорят о книгах или картинах? — перебил Фрэнк и добавил, лишь смутно сознавая, что цитирует жену: — Господи, неужели только художники и писатели наделены правом жить своей жизнью? Слушай, единственная причина, по которой я занимаюсь нынешней тягомотиной… хотя нет, причин, наверное, много, но суть вот в чем: если б я составил их список, в нем определенно не значилось бы, что я люблю свою работу. Еще у меня вот такое странное мнение: люди больше преуспевают в деле, которое им нравится.

— Прекрасно! — не отставал Ордуэй. — Чудненько! Прелестно! Только, пожалуйста, не злись и не принимай все в штыки. Вот мой единственный глупый вопрос: что тебе нравится?

— Если б я знал, не пришлось бы уезжать за ответом.

Задумавшись, Ордуэй склонил набок красивую голову, приподнял бровь и оттопырил нижнюю губу, неприятно розовую и мокрую.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, твое истинное призвание уже истомилось, тебя дожидаючись, но разве нельзя с таким же успехом отыскать его здесь? В смысле, такое возможно?

— Нет, не думаю. На пятнадцатом этаже Нокс-Билдинга вряд ли что-нибудь отыщется, и ты это знаешь.

— Хм. Должен признать, крыть нечем, ты прав, Фрэнклин. — Ордуэй допил кофе и, откинувшись на стуле, насмешливо ухмыльнулся: — И когда, говоришь, начнется сей выдающийся эксперимент?

Фрэнку захотелось перевернуть стол, чтобы Ордуэй грохнулся навзничь, чтобы его накрыло тарелками с объедками и на его надменной роже появились испуг и беспомощность. «Выдающийся эксперимент! Что за хрень?»

— Уезжаем в сентябре, — сказал он. — В крайнем случае в октябре.

Ордуэй покивал, глядя в тарелку с остатками поджарки. Надменности в нем уже не было, он казался старым и измученным тоскующим завистником. Фрэнк почувствовал, что его обида перекипела в растроганную жалость. Бедный, глупый, старый дурак. Я испортил ему обед и весь день, подумал он и чуть было не сказал: «Ладно, Джек, не переживай. Может, еще ничего не выйдет», но замаскировал свое смущение всплеском дружелюбия:

— Знаешь что, Джек? Давай-ка в память о былых временах я угощу тебя бренди.

— Нет-нет, не надо, — отнекивался Ордуэй, но выглядел точно обласканный спаниель, когда официант убрал тарелки и принес пузатые коньячные бокалы; после того как они расплатились и вышли на улицу, он уже был сплошная улыбка.

День стоял ясный и теплый, чистое небо висело над домами, как выстиранная подсиненная простыня; нынче была получка, и значит, наступило время для традиционной послеобеденной прогулки в банк.

— Излишне говорить, старина, что все останется строго «антр ну» [27] Entre nous (фр.) — между нами. — балаболил Ордуэй. — Ни к чему, чтобы в конторе пронюхали. Когда собираешься известить Бэнди?

— Недели за две. Вообще-то я еще не думал.

Пригревало солнышко. В предыдущие дни было жарковато, а сейчас самое то. В прохладных мраморных глубинах банка, где музыкальная система наигрывала «Каникулы для струнных», [28] «Каникулы для струнных» — композиция знаменитого англо-американского музыканта Дэвида Роуза (1910–1990). Фрэнк представил, что он в последний раз стоит в очереди и, ощупывая в кармане чек, медленно продвигается к одному из десяти кассовых окошек, которые дважды в месяц на время обеда резервировались за сотрудниками фирмы «Нокс».

— Видела бы ты нас, когда мы шаркаем к этим чертовым окошкам, — рассказывал он Эйприл. — Точно приплод поросят, ждущих свободной титьки. Конечно, мы хорошо воспитанные, культурные поросятки: ведем себя вежливо и стараемся особо не пихаться; на подходе к кормушке каждый достает чек и прячет его в ладошке — мол, так, простая бумажка. Понимаешь, очень важно выглядеть небрежным, но главная задача — чтобы никто не увидел, сколько ты получаешь. Тьфу!

— Мужчины, не желаете прошвырнуться? — раздался над ухом знакомый голос.

Приглашение к пищеварительной прогулке вокруг квартала исходило от Винса Лэтропа, который в компании с Эдом Смолом и Сидом Роску засовывал в карманы расчетную книжку с бумажником и одновременно присасывал языком, извлекая из зубных дупел остатки обеда, поданного в «жутком месте».

Фрэнк опять представил, что он в последний раз участвует в променаде разомлевшего от солнышка конторского люда, что в последний раз приближение его начищенных ботинок заставит испуганных голубей вперевалку броситься с заплеванного, усыпанного арахисовой скорлупой тротуара, а потом захлопать серебристо-черными крыльями и кругами подняться над башнями домов.