Хади - Искалеченная

Я хочу бороться, чтобы выйти с моими четырьмя детьми из трудного положения. Или вернусь на родину, в мою семью. Я обещала себе больше никогда не быть жертвой, подчиненной и пассивной. Б Сенегале говорят: «Возделывай свое поле сам; если ты останешься в постели, милосердный Бог не сделает это за тебя».

Я не перестаю бегать от одной ассоциации взаимопомощи к другой и даже создала собственную в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. Я даю уроки грамоты, веду курсы шитья. Я нуждаюсь в этом, потому что, помогая другим, помогаю себе. Если перестану бороться – все станет невыносимым для меня. Это мой способ «возделывать мое поле».

Единственный стабильный элемент в моем существовании – дети. Они целый день в школе, в полдень едят в столовой, за что плачу только я одна. Преподаватели и наставники знают о моей ситуации, но никак не реагируют. А соседи но кварталу стали непосредственными свидетелями моих трудностей: драки с бывшим мужем происходят каждые два-три дня, и я не могу их избежать. Он должен уступить. Однажды, когда насилие стало невыносимым, я оказалась в отеле с детьми. У меня опухшее лицо, он бьет меня регулярно, и так же регулярно я сопротивляюсь. У меня есть свобода, я жива. Я хочу окончательной победы. Пусть он остается отцом моих детей, но оставит мысль быть моим «мужем». Пусть вырвет из своего сознания идею, что развод существует только для белых.

Я использую все средства, что есть в моем распоряжении, чтобы держать удар. Добиваюсь помощи в мэрии и подаю прошение о предоставлении жилья. К нам дважды приходили из полиции, настолько соседям надоело все, что у нас происходило. Особенно моей французской маме, которая регулярно отправляла мне на помощь своего мужа, чтобы попытаться утихомирить моего. Они сказали ему однажды:

– Мы не хотим с тобой разговаривать. И вечером вызвали полицию. Мне предложили подать жалобу в суд, но я отказалась из-за детей. Я осталась в своей комнате, он пошел в свою. Я хотела сменить замок, но у меня не было на это средств. Моих денег хватало только на содержание и питание детей. Я старалась, чтобы они ели в школе в шесть часов, потому как возвращались к восьми. Чтобы готовить быстрее, я покупала готовые блюда – курицу-гриль, салат. Я ложилась со спицей для вязания под подушкой – смехотворная защита, однако же, если он придет ночью, я буду защищаться. Спица согнулась бы, вероятно… Но все же это успокаивало меня. Рядом с постелью всегда была моя дамская сумочка, поскольку муж хотел уничтожить документы. Но, несмотря на всю мою предосторожность, однажды вечером ему повезло. Он пришел спать в мою комнату, злой, агрессивный. Я сказала «нет» в очередной раз. Он схватил сумочку и взял мою карту пребывания. На следующий день я пошла к моему дяде. Мне было стыдно, очень стыдно надоедать людям и постоянно просить помощи.

– Как ты одета? Что случилось?

Дядя позвонил моему мужу, и тот поклялся не трогать мои документы. Но я все-таки пошла в префектуру и попросила дубликат карты. А несколько недель спустя дядя сказал мне:

– Ты была права, он взял документы и хвастался, что спустил их в канализацию.

Чтобы добиться моего подчинения, он перепробовал все – семейное насилие, деньги и теперь документы. И он приходил в бешенство оттого, что не мог снова стать моим хозяином.

Однако чем больше усиливалась его жестокость, тем активнее я боролась. После очередной ночи насилия социальный работник пришла к нам в дом:

– Я не могу оставить вас здесь. У меня нет для вас квартиры, но я найду угол.

Я попросила ее найти жилье в провинции, подальше от нашего квартала, можно в деревне, не важно где, я буду работать в поле. Она вернулась после обеда и повела нас, детей и меня, в социальный приют, где мэрия предоставила мне комнату на несколько дней. Но, наивная, как и всегда, я согласилась, к несчастью, выслушать моего кузена, пришедшего говорить со мной о детях, их отце, о плохой репутации, которую я создаю мужу. Кузен хотел вызвать у меня чувство вины!

И я пошла за ним. Если бы я не покинула тот приют, то была бы, может, устроена где-нибудь далеко от Парижа и начала новую жизнь в другом месте. Комната в приюте была неудобной, но в ней я была свободна, спокойна и не избита. Вместо этого я вернулась в дом, чтобы вновь испытать насилие. Я заставила себя помалкивать с того времени, как обещала мужу не говорить с ним. Но какая разница, как бороться – словами или молчанием? Все равно я получала удары.