Хади - Искалеченная

Мама сказала мне:

– Если краны закрыты, пусть жажда не приведет тебя к мыльной воде. Имей мужество дождаться открытия кранов. – Это был совет набраться терпения, поскольку ее поддержка – только начало. – Если говорят, что ты ешь из собачьей миски, не возражай, но пусть говорящие не приближаются к тебе. – Это о дурной репутации, которую муж приписывал мне, в чем, однако, не преуспел. – Ты говоришь правду, ты не воровка, не проститутка. Мы верим тебе.

Я осталась в Африке на три месяца каникул благодаря семейным пособиям, которые начислялись ежемесячно на мой счет. Я могла неплохо содержать моих детей, не становясь обузой для семьи.

Но каникулы приближаются к концу, мне нужно уезжать. Дети должны появиться в школе к началу учебного года. Как-то утром подруга звонит мне из Франции:

– Я была в школе, и директриса спрашивала о тебе. Она говорит, что дети не записаны в новый класс, их отец приходил, чтобы объявить, что они не вернутся из Сенегала. Но не волнуйся, она сказала мне, что несерьезно отнеслась к тому, что он ей сказал, и надеется, что ты вернешься.

– Заверь ее в этом, и пусть она сохранит места за моими детьми! Это очень важно! Я сделаю все, чтобы вернуться, особенно ради детей.

Я не знала, где достать деньги на обратные билеты, и надеялась на чудо. И оно произошло. Я была в гостях у сводной сестры – она учительница, ее муж – экономист. Я могла обо всем говорить с ними. Пришел мой старший брат с конвертом в руках. Из-за уважения к своему зятю более старшего возраста он отдал конверт ему:

– Я взял в банке маленький кредит для нее. Если бы она осталась здесь, я знаю, что справилась бы. Она – настоящий борец, но для образования детей это было бы катастрофой. Она купит обратные билеты на эти деньги и отдаст их мне, когда сможет. Нет ничего важнее будущего детей.

Я заплакала. Старший брат с небольшой зарплатой журналиста занял деньги для моих детей! Его возмутила моя история и способ, которым я была отправлена на родину.

Я для верности забронировала билеты: сейчас, после каникул, все возвращаются во Францию и самолеты полны. Я пишу письмо работодателям, объясняя им, что смогу выйти на работу только десятого сентября, а не второго, поскольку не было билетов на обратный рейс из Сенегала. К несчастью, письмо не дошло. Меня упрекнули в том, что я не предупредила об опоздании, и я потеряла работу постоянного переводчика на малых и средних предприятиях. Мне предложили разовые заработки, но я отказалась. Случай с недошедшим письмом показался мне символическим: может, я заплатила за то, в чем меня часто упрекали – за «большой рот»?

Во время собраний на образовательных курсах я говорила то, о чем другие умалчивали. Однажды гинеколог, белая женщина, сказала нам:

– Я не понимаю позиции, принятой моими французскими коллегами по поводу «вырезания». Оставьте в покое клитор африканок.

Как будто речь шла о пустяках! Она призывала всех африканских переводчиц не бороться против варварской традиции. Но нас уже было несколько человек, готовых идти до конца. Мы хотели информировать общественность и убеждать матерей отказаться от чудовищного обряда. Некоторые женщины-гинекологи тоже выражали протест, но эта предпочла бы, чтобы «оставили в покое клитор африканских женщин». Поэтому я открыла свой «большой рот». Я не только имела на это право, но и считала себя обязанной кричать во весь голос. Под предлогом защиты культуры и самобытности белая женщина-гинеколог вмешивалась в то, о чем не знала. Я бы хотела на нее посмотреть в семь лет, с раздвинутыми ногами перед лезвием для бритья!

Тем не менее, вернувшись в Париж девятого сентября, я осталась без работы.

Я никого не предупредила, муж не ожидал увидеть меня снова. Я едва здороваюсь с его второй женой, проходя мимо. Вероятно, удивленная, она спрашивает:

– Как поживает твоя семья?

– У всех все хорошо.

Я открываю дверь моей комнаты, дети кладут сумки, и я вижу ее через окно, несущуюся со своим ребенком за спиной, чтобы предупредить мужа по телефону. Через полчаса он появляется и здоровается, будто ничего не произошло. Дети рады снова видеть отца, атмосфера могла бы быть нормальной.

Я прожила три месяца со своей семьей, но не забыла постановление суда: мы разведены. Поскольку муж не присутствовал на суде, то, может, не в курсе одной важной детали? Мое тело принадлежит только мне!

Он зовет мою дочку и дает двухсотфранковую банкноту:

– Иди дай маме.

– Верни обратно, я ни в чем не нуждаюсь. Скажи ему, что все хорошо.