Хади - Искалеченная

Поскольку наш дом в день церемонии был переполнен гостями, комнату приготовили на другой стороне улицы, у соседей мандингов. Это узкая комната с голыми стенами, площадь которой настолько мала, что на полу может уместиться только один матрас. На нем белое покрывало и противомоскитная сетка. Женщина, сопровождавшая меня сюда, уходит. Я одна.

С этой минуты мою память словно заблокировали, будто я запретила себе думать о том, что произошло в той комнате. Я знаю, что он вошел, но я не хотела смотреть на него и не сняла вуаль. У него в руках потухшая керосиновая лампа. Это единственное, о чем я помню. Я проснулась на следующий день часа в четыре утра с восходом солнца. Крики и причитания перед дверью вывели меня из комы, в которую я погрузилась. Мужа не было. Мамы выглядели счастливыми: они получили то, что хотели, а подруги сказали мне:

– Господи, ну и кричала ты вчера вечером! Все в квартале слышали.

О боли я помнила, о криках нет. Это была настолько невыносимая боль, что я потеряла сознание, ничего не видела, ничего не слышала в течение трех или четырех часов. Во мне просыпается ненависть к той части моего тела, интимная рана на которой не затянется никогда.

В течение недели изоляции я останусь с тетушками в доме моего дедушки. Они обязаны менять повязки, испачканные ужасом, произошедшим накануне, кормить меня понемногу, поскольку я почему-то должна мало есть, и помочь мне ходить в туалет. По традиции после свадьбы девушка должна носить вуаль и не покидать комнату восемь дней. Муж возвращается каждую ночь. Меня поместили в бывшую комнату бабушки Фулей, где был только матрас на полу. Там я снова разразилась слезами, вспоминая о ней. Она защитила бы меня, не позволила выдать замуж насильно.

Днем комната полна народу – мои подруги составляют мне компанию. Вечером комната пустеет и приходит муж. Иногда он заходит днем, но ненадолго, Я смотрю на этого незнакомца краешком глаза, украдкой, без малейшего интереса или желания его узнать. Он примерно на двадцать лет старше меня. Я и несчастна, и разочарована. Я надеялась увидеть молодого мужчину, того, кто мне больше подходит по возрасту.

На четвертый день мое разочарование усилилось. Когда мои друзья по театру пришли навестить меня, он устроил скандал. Месье ревновал? Может, он любил меня… Скорее он был собственником и мачо. Одна из теть попыталась успокоить его:

– Ну хватит, ты преувеличиваешь. Это друзья, мальчики, живут в этом квартале всю жизнь. Они имеют право прийти поздороваться с ней!

– Она замужняя женщина! Мальчики не могут входить в ее комнату и садиться возле нее!

– Оставь свою ревность при себе! У тебя нет никаких причин для нее!

Он обращался к моей тете, не смотря в мою сторону, на языке сонинке, поскольку не говорил на волоф. Моя реакция была незамедлительной.

– Друзья имеют право видеть меня! Впервые я обратилась к нему, но он даже не обернулся.

В последний день заточения все в квартале принялись за большую стирку, нужно постирать, как минимум, одну из одежд или набедренную повязку в каждом доме. Я не знаю значения этого обычая, но думаю, что речь идет еще об одной форме очищения. Что моют? Мое сознание или мою душу?

Сегодня церемония подходит к завершению. Убивают быка или барана, потом выводят меня из комнаты, чтобы одеть в специальное бубу, сотканное вручную, цвета индиго. Я становлюсь другой женщиной, поскольку муж окончательно овладевает своей женой – и уже навсегда, – как только она оденется в символическое бубу. Я должна подойти к нему при всех, пожать ему руку и стать перед ним на колени в знак подчинения.

Я все еще ничего не чувствую к этому незнакомому мужчине, кроме страха и отвращения от того, что он со мной сделал. Страх и отвращение возвращаются каждый вечер.

Он не сумел приручить меня, не смог понять, что я – маленькая неопытная девочка, которую нужно всему научить. У нас не было никакого общения, никаких других разговоров, кроме: не хочу ли я съесть или выпить чего-нибудь? Воспитание не позволяло ему рассматривать женщину не только как тело, распластанное на матрасе. Однако муж мой жил в Европе, в Париже. Но в доме для иммигрантов, откуда почти не выходил.

Я покорилась, потому что в любом случае дороги назад не было. Я выбрала безразличие – единственное чувство, на какое оказалась способна. Поскольку муж должен был уехать, самое плохое осталось позади, нужно только набраться терпения, закрыть глаза и стиснуть зубы.