Хади - Искалеченная

Женщины поют и танцуют, а я испытываю противоречивые эмоции – запуганная, наивная и беспомощная. Я была горда, что выхожу замуж и должна делать все, как взрослая женщина. Я успокаиваюсь, поскольку женщины не оставляют мне времени для раздумий, приходя каждые пять минут. Они поют мне дифирамбы, с которыми в дом приходит приглашенный по этому случаю поэт, чтобы рассказывать о храбрости моих предков по отцовской и материнской линии. Все очень горды. Такое впечатление, что они отдали бы все свое богатство, чтобы присутствовать здесь, настолько горды за меня.

О том, что ждет меня, я запрещаю себе думать, боюсь представить брачную ночь, потому что ничего не знаю о ней. Как ничего не знаю и о своем муже.

Я молюсь, чтобы он оказался хорошим человеком, с которым я могла бы приятно проводить время. Я спрашиваю себя, есть ли у него машина, будем ли гулять по вечерам, ходить в кино, есть шаурму, греческий или ливанский сэндвич, мороженое-конус. Детьми мы покупали мороженое от пяти до десяти сантимов – конус стоил слишком дорого. А может, он будет настолько щедрым, что я смогу помогать родителям. Даст ли он мне денег па украшения, на красивую одежду, обувь? Все это было предметом для обсуждения между подругами во время предыдущих церемоний, когда мы видели шикарно одетых мам. «Ты видела ее кольцо? Надеюсь, однажды у меня будет такое же… Ты видела ее бубу? Надеюсь, однажды…»

Девушки носят длинные юбки, обычные набедренные повязки, но не бубу, как мамы. У меня были золотые украшения, доставшиеся мне от бабушки, но немного: я не то чтобы из бедной семьи, но и не из очень богатой. Что касается мам, то они носят драгоценности, полученные после замужества или доставшиеся от родителей.

Запертая в моей комнате с подругами, я повязываю волосы белой лентой. После обеда женщина приходит заплести косички невесте, это особая техника. Одна большая косичка на макушке, две обрамляют лицо и еще две на затылке. А в это время тамтамы звучат все громче, мамы танцуют и поют. Возможно, для того, чтобы заставить нас не думать о том, что будет дальше.

После ужина – после того как все потанцевали, спели и наелись, – после полуночи, ближе к часу ночи, меня повели к мужу в свадебную комнату. Он находится там с другими мужчинами, сидящими повсюду, но я его еще не знаю. И никто мне его не показывает, поскольку видеть его до окончания церемонии нельзя. В деревнях, если невесте повезло и она увидела будущего мужа до церемонии, ее тотчас прячут. Муж тоже не должен видеть ее.

Я не имею права выходить из комнаты и мало-помалу чувствую, как груз опускается на мои плечи – головная боль, и ничего не хочется, ни есть, ни пить. У меня все болит. Но это, наверное, от страха перед тем, что меня ждет, перед брачной ночью.

Иногда, слушая разговоры мам, можно сделать вывод о том, что некоторые мужчины грубы со своими женами в первую ночь. Никто еще не говорил, что невеста не была девственницей. Если так и было, ее семья хранила секрет, и особенно ее муж. Иногда говорили о молодой невинной девушке, которая, захворав, оставалась в постели еще несколько дней после брачной ночи. Я знаю, что «это» больно. Я знаю, что будет кровь. И час настал.

Тети приходят за мной в комнату и просят подружек выйти, поскольку должны дать мне советы, не касающиеся никого, кроме меня. Советы относительно просты: применение разных духов, использование только нового ведерка для обмывания. Все ново в этот день. Белые ленты, бубу, платок и газовая вуаль.

Маму я почти не вижу, она очень занята с гостями, но приходит проверить, хорошо ли заплетены косички, и исчезает в семейном муравейнике, бросив на меня беспокойный, почти испуганный взгляд. О чем она думала? Я была в те минуты, как говорят у нас, «девушкой, которая входит в комнату». Может, мама говорила себе, что я, конечно, физически выгляжу взрослой, но еще совсем ребенок. И задавала себе главный вопрос: девственна ли я? Все мамы всегда беспокоятся об этом до последней минуты. Ни одна из них не признается, что «вырезанная» дочка может иметь проблемы при первом сексуальном контакте и даже позже. Они и их дочери прошли через это, но все молчат, и я ни о чем не догадываюсь.

Меня выводят из комнаты с особой церемонией, берут за руку и ведут к центру двора. Две женщины сопровождают меня, другие следуют за нами, напевая куплеты и хлопая в ладоши.

В середине двора меня сажают на большую ступку, служащую для измельчения проса. Ее поставили вверх дном. Новое ведро с водой около меня, здесь же маленькая тыква. В воду положили ароматные травы, рядом ладан. Женщины снимают ленты с моих волос, потом бубу, и я остаюсь только в набедренной повязке. Теперь символически мое тело готовят к «жертвоприношению»: льют немного воды на голову, поют и обмывают. Сейчас я кукла в их руках, так продолжается минут двадцать. Затем я надеваю бубу, надушенное ладаном. Оно белое – символ девственности и «очищения», которое я перенесла в семь лет. С более тугой и тяжелой набедренной повязкой я направляюсь в свадебную комнату, моя голова покрыта вуалью.