Хади - Искалеченная

Что касается меня, то сумма денег была символической. Мой папа говорил всегда: «Я не продаю своих дочек». Дедушка еще более строг в этом вопросе: «Деньги на ветер не выбрасывают – их слишком трудно заработать».

Бабушка уведомляет меня о новых запретах:

– С этого момента ты больше не покинешь дом. Ты займешься тем, что должна делать, но в доме. Ты не должна больше выходить на улицу.

Подружки все еще приходят ко мне, но смеха не так много, как раньше. Я в заключении, заперта, я становлюсь нервной. У меня осталось всего четыре дня…

В течение этих четырех дней каждый вечер мои подружки приходят в дом. Они поют, танцуют, шутят, болтают о разной ерунде. Это их способ дать мне понять, что я уже не в их клане, теперь я принадлежу к другому – замужних женщин.

На третий день тетя приходит выполнить свою роль символического проверяющего моей невинности.

– Уверена ли ты в себе? Если не уверена, скажи мне об этом сейчас.

– Я уверена в себе.

У нас слово стоит дорого. У нас не практикуют непристойную и унизительную проверку, никакой запачканной кровью простыни, которой размахивают, как трофеем, на утро после свадьбы посреди деревни. Но девственность невесты остается важнейшим условием замужества, и строгий надзор является свидетельством этого. Нужно быть невинной. И точка. Иногда мне казалось, что мама слишком строга в период сватовства.

– Видишь эту черту? Если ты перешагнешь ее, я порежу тебе ногу.

В любом случае моя жизнь уже была ограничена, когда у меня появились месячные. Перед свадьбой я слышала от нее постоянно, что должна быть осторожной.

– Ты много ходишь. Почему ты это делаешь? Девушка должна оставаться в доме. А ты все время носишься то к одному, то к другому.

– Но я хожу только к своим старым подругам и друзьям!

– Приходит время, когда девушка уже не выходит!

Действительно, согласно традиции девушка не должна больше выходить. Но поскольку в нашем квартале можно пересечь улицу, чтобы войти в дом той или другой моей подруги, я не видела в том ничего плохого. Моя мама – тоже, но для нее это было принципиально: я должна ей подчиниться. Если она не знала кого-либо из моих подруг, обязательно говорила:

– Кто она? Ты ходишь повсюду. Я выросла в этом городе, вышла здесь замуж, но никто меня не знает. А ты! Все знают тебя!

Я много ходила, поэтому всех знала, во все совала свой нос.

Мамы приступили к приготовлениям. Нужно найти большие котлы, купить рис, просо, баранов. Родственники начинают съезжаться из Дакара и других мест и остаются в доме, чтобы помочь. Некоторые остановились в большом доме моего дедушки, когда у нас уже не было места. Соседи берут к себе еще нескольких. Выходит настоящий муравейник. Члены моей семьи все дни с раннего утра готовят еду.

В четверг – большой праздник. Впервые я осознаю, что со мной происходит, и начинаю рыдать перед подругами. Я плачу по многим причинам, разным, смутным, но не потому, что покину мою семью, не в этом дело. Муж вернется во Францию, и я не думаю о разлуке, во всяком случае сейчас…

Я плачу по большей части оттого, что бабушки Фулей, которая воспитала меня, больше нет. Мне бы очень хотелось, чтобы она была рядом со мной и день свадьбы и была бы счастлива. Бог уже семь лег, как ее нет, но она прочно связана со мной и даже сегодня. Я обязана ей детством, воспитанием. Я получила благодаря ей много любви. Она научила меня уважению, чувству собственного достоинства, порядочности. Ее мне так не хватает. Мне страшно.

Я никогда не видела того мужчину. Я не знаю, как он выглядит, сколько ему лет. Мне сказали только, что у него уже была жена и что он развелся с ней на днях. Кажется, его жена забеременела от другого, в то время как он в течение многих лет не приезжал навестить ее в деревне. Вот причина развода, но это вовсе не утешает меня. И я плачу снова, когда тетя возвращается.

Приходит время с помощью лезвия для бритья, того самого лезвия, что с детства внушает мне ужас, удалить «ненужные» волосы. Нет никаких специальных средств, нет воска, я должна справиться сама. Нужно дать мужчине женщину, как говорят, девственную во всем, чистую во всех отношениях, очищенную от всего, включая волосяной покров, который некстати покрывает ее подмышки и живот. Подруги здесь, котлы кипят, барашек зарезан. Дом полон шума. Мне ничего не остается делать, как бриться.

– Хочешь, я помогу тебе?

– Спасибо, тетя, я сама.

Проклятое лезвие пробуждает забытые воспоминания. Я осмеливаюсь только едва коснуться некоторых мест. Я дрожу, держа лезвие, подобное тому, что когда-то резало меня. Это чертово лезвие! Я плохо управляюсь с ним. Руки дрожат. Я стараюсь, как могу, и не могу попросить помощи: слишком интимно и очень страшно.