Владимир Зарев - Разруха

Целый месяц я напрасно ждал ответа от Милы. Она регулярно присылала нам письма электронной ;почтой из своей Америки, но всем нам, а обо мне словно забыла. Наконец долгожданное «папе, лично!» внесло смысл в работу придурочного компьютера. Я дождался, когда Катарина с Вероникой лягут спать, и «распечатал» экранное письмо.

«Я долго думала и обманывала себя, полагая! себя человеком умным и опытным, и теперь в очередной раз убедилась, что ты, папочка, избран Богом. По причине молодого легкомыслия или духовного скудоумия мне требуется не менее часа, чтобы погрузиться в медитацию и внутренне сконцентрироваться, но я не способна испытать и десятую часть того Чуда, которого ты добиваешься с такой легкостью. Помню, как высоко оценил эту твою особенность лама Шри Свани. И меня удивляет твое поразительное упорное сопротивление, нежелание достигнуть подлинной внутренней свободы, полноценного счастья, нирваны, вожделенной для тысяч людей, которые прилежно преодолевают трудности на пути к ней. Ты — невероятно древнийдух, папочка, и до того как я нашла тебя в качестве своего отца, наверное, прожил десятки жизней, в тебе дремлет познание вековой, покрытой патиной времени причинно-следственной связи. При минимальных усилиях с твоей стороны оно приведет тебя к цели. К Свету.

С любовью и преклонением,

Я перечитал ее письмо несколько раз — но радости не испытал. Искренность и сердечность дочери, даже ее преклонение меня угнетали. Я вышел на балкон, выжидая, когда прохладный ветер с Витоши высушит мой пот. Свесившись над чернотой, я застыл на своем шестнадцатом этаже. Она казалась мне бархатно-мягкой, непроглядной и располагающей к общению — ничего общего с бездушием пустоты. Она влекла, заманивала меня, обещая не гибель, а наполненность словами, как недописанный рассказ. Продрогнув, я вернулся в комнату. Сел к компьютеру и долго растирал свои окоченевшие пальцы.

«Моя умная и непокорная девочка, наверное, расстояние (только в разлуке и на расстоянии вещи выглядят совершенными) навело тебя на мысль ввергнуть меня в тоску таким красивым образом. Если перерождение действительно существует, если природа хранит нас, шлифует и неумолимо ведет к перерождению и продолжению, то я, наверняка, самый незначительный и молодойдух из всех вас, моих любимых. Всех, кого Бог позволил мне любить. Я отдаю себе отчет в невоздержанности своих чувств, в низменности некоторых своих помыслов, легкомысленности и бесплодности отдельных поступков — просто я не тот, за которого ты меня принимаешь. Что же касается моего странного умения покидать собственное тело и созерцать величие и необъятность пустоты, как выразился бы лама Шри Свани, то, предполагаю, это — плод моего внутреннего восприятия свободы, или, что вернее, — форма обычного человеческого таланта. Так, одним, в отличие от других, удается с легкостью научиться игре в шахматы или рисованию, третьи, в отличие от четвертых, становятся хирургами или альпинистами. Просто мне генетически дано такое, действительно необычное, свойство ума. Ты права лишь в одном: само это состояние легкости и независимости, растворение в пустоте вызывает у меня смутную тревогу, какое-то необъяснимое сопротивление. Я ведь гедонист, любитель удовольствий, а сопротивляюсь этому предчувствию счастья. И почему, спрашивается? Может, из-за непреодолимой лени? Или из страха, что могу вас покинуть? Всех вас, подаренных мне Богом, для того, чтобы я вас любил!

На это письмо Мила мне не ответила, ее укоризненное молчание было наказанием, проявлением насилия. Я ждал целых полгода. Мои мысли и жизнь были заняты другим, но подсознательно, глубоко в себе, я продолжал ждать, словно мог вдруг узнать о себе все или Мила могла вдруг к нам вернуться. Навсегда.

За истекший год Боян нашел себя. Оказалось, он был рожден для того, чем обременил его Генерал, — делать деньги. Неожиданно для себя он понял, что если бы социализм поощрял смелость и различие людей, если бы поддерживал их самовыражение, а не инертность и леность подчинения, то вместо напрасных потуг на ниве кино и хриплых песнопений «под Высоцкого», он давно бы мог раскрыть свое предназначение.

Его уверенность росла с каждым днем. Он с удивлением убедился в том, что у него комбинаторный всеохватывающий ум, что ему присуще умение балансировать на грани между порядочностью и цинизмом, между мнимым промедлением и молниеносной скоростью принятия решений, лежащих в основе любой доходной сделки. Он дальновидно чуял выгоду на расстоянии, как чует кровь акула, и блестяще превращал самые запутанные ситуации в успех и прибыль. Боян не просто делал сумасшедшие деньги, он еще и развлекался, отдаваясь наслаждению риском. «Риск — самая удивительная часть нашего выбора, в нем сокрыто таинство жизни, — думал подчас Боян, — риск — щекочущая радость бытия».