Владимир Зарев - Разруха

От усталости (она работала в трех местах) или из безразличия, которое вызывает любой бессмысленный затяжной конфликт, Вероника вдруг замолчала, потеряв интерес к спорам, но я почувствовал, что она физически меня бросила. Последнее время мы ожесточенно предавались любви, стремясь даже в наслаждении причинить боль, я шептал ей на ухо грязные слова, а она не возражала — чтобы унизить меня в своих глазах. Я подстерегал ее, как паук. Накопив энергию от постоянного безделья, отупев от ракии, выпитой в кафе у Иванны, я с нетерпением ждал ее возвращения и в паузах между ссорами — на балконе, в ванной или на кухне — по-свински лез ей под юбку или туда, где стрелка на колготках касалась ее укромного места. Мы торопились лечь в постель, я забывался в великолепии ее грудей, но это была не игра наших тел, а столкновение нашего воображения, некая форма виртуальности: «все происходит в голове», я это давно знал. Наше желание принимало форму насилия. Вероника позволяла мне это извращение, словно я был чужим, незнакомым мужчиной, с которым она случайно познакомилась на трамвайной остановке, и забудет его сразу же, как только он выплеснется на ее бедра. Чем отстраненнее она меня воспринимала, тем полноценнее и изощренней было ее удовольствие, и я понял, что теперь нас связывает только взаимное отчуждение.

Когда наши скандалы поутихли, и Вероника отвернулась от меня — даже на нашем скрипучем полутороспальном семейном ложе — я испугался по-настоящему, почувствовав горький вкус одиночества. Мне начали сниться кошмары. В то время отец, споткнувшись о ковер, сломал себе ногу, а было ему восемьдесят шесть лет. Я отвез его в Окружную больницу, и врач, похожий на древнегреческого Аристофана (может, своей насмешливостью), сказал, что папа сломал кость не потому, что упал, а упал, потому что истончился хрящ, сустав не выдержал тяжести его тела и раздробился.

— Операцию делать не советую, — назидательно подытожил он, — обойдется очень дорого.

— Не думайте об этом, — ответил я, думая именно об этом.

— У вашего отца слишком слабое сердце… Вы видели, как гаснет свеча, от малейшего дуновения? Он просто не выдержит оперативного вмешательства… К тому же, в его возрасте кости трудно срастаются.

— В таком случае, что же делать? — я сжал руки в замок.

— Мы наложим гипс и подержим его у себя — может, с месяц. Но он навсегда останется прикованным к постели.

Длинный коридор с мозаичным полом стал вытягиваться у меня на глазах, меня охватило чувство непреодолимой вины. Отец был человеком чрезвычайно добрым и простодушным до наивности, все наши семейные напряжения, разочарования и страхи он принимал на себя, как кошачья шерсть притягивает пыль. Мама была властной, нередко вспыльчивой, а он робким и поэтому необщительным; не пил, не курил, не имел друзей, никого, кроме нас, вырезал свои душки в подвале нашей симеоновской дачки, словно кормил нас своим одиночеством. Единственное удовольствие, которое он себе позволял, — углубиться в какую-нибудь старую партитуру, забыв обо всем на свете. Он не читал, не рассматривал ее — мысленно проигрывал и слушал. Я не помнил его рядом с собой в моем раннем детстве, хоть папа водил меня гулять в соседний парк. Когда я подрос, то делился своими проблемами с мамой, отец сам предпочитал держаться в тени, стараясь оставаться незаметным. Он читал мои книги еще в рукописи и, наверное, гордился мной, но никогда не произносил этого вслух. В своем портмоне папа носил мою фотографию, вырезанную из какой-то газеты. Он поддерживал нас, давая свободу, лечил всех нас свободой, а вот теперь должен был доживать свои дни в затворничестве, в тюрьме собственной неподвижности. Мне хотелось отвесить врачу полновесную пощечину по его античной физиономии — разве он понимал, что он у меня отнимает, а главное, какой груз взвалил на мои плечи? Никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным, а полное бессилие всегда ведет к чувству вины. Я чувствовал себя беспредельно, до истерики виноватым.

— Я подумаю, — сказал я.

Вероника мне не сочувствовала, несчастье не вернуло нас друг другу, но она искренне восхищалась врожденной совестливостью отца и по-своему любила его, тоже негромко.

— Знаешь, — как-то раз сказала она мне в постели, отвернувшись, — когда я закрываю глаза и пытаюсь представить себе лицо твоего отца, мне это совершенно не удается, лицо ускользает. Похоже, у доброты — настоящей, негромкой доброты — нет лица.