Владимир Зарев - Разруха

Он молча доел свой сыр. Боян оторопел — этот старикашка пытался внушить ему чувство вины. Унизить или, что еще обидней, залезть к нему в душу и, вывернув ее наизнанку, вытащить на свет божий его стыд. «Стыд?!» В первое мгновение это слово показалось ему непонятным, просто незнакомым. «А ведь мне и в самом деле стыдно!» — неожиданно понял он. И лицо его снова запылало. Но уже по другой причине. Боян раскурил сигару, чтобы спрятаться за ее густым дымом и пряным ароматом.

— Я люблю свою страну, — слишком громко произнес он, — но сейчас в Болгарии царит такая анархия… кромешная, беспросветная анархия…

— Никто не потерпит анархии, — мягко, с унизительным сочувствием прервал его господин Мюллер.

— Но кто же ее остановит? Наша судебная система распалась, институты власти коррумпированы, партии… наши инфантильные партии, в которые мы вливаем миллионы…

— Вы все еще меня не поняли, господин Тилев, — снова прервал его магнат, — я говорю не о судебной системе, не о партиях…

— О чем же?

— О деньгах, — проронил господин Мюллер.

— Чьих деньгах — моих, Пашева?

Старик протянул руку и легонько коснулся руки Бояна — его пальцы были сухими и холодными, как у мумии.

— О мировых деньгах, о всемирном капитале, — шепотом уточнил царь легкой промышленности Баварии.

Непонятно почему, но только после смерти Генерала Боян в полной мере осознал смысл слов немецкого миллиардера. Сначала он воспринимал деньги как развлечение и занимательную игру, как форму свободы. Почувствовав, что деньги созидают, но могут и разрушать и даже наказывать, он понял, что именно они и есть реальная власть. Но после встречи с Мюллером ему понадобилось время, чтобы уяснить, что по-настоящему большие деньги похожи на живое разумноесущество. Оно рождается, крепнет в период своего беззаботного детства, бросается в круговорот безрассудного юношества, копит знания о себе и об окружающем мире и, постепенно отчуждаясь от своего родителя-человека, начинает свою, никому не подвластную жизнь. Чем больше денег, чем более зрелыми они становятся, тем они мудрее и высокоморальнее. Это существо бестелесно, неосязаемо и абстрактно, лишено физических черт, но оно обладает навыками и характером. Оно может расти или дробиться на части, но вот что удивительно, думал Боян, оно всегда тянется к подобным существам. Вот и объяснение народной мудрости: «деньги — к деньгам…» Не к человеку, не к семье, банку или государству… К себе подобному. Деньги дают свободу и власть тому, кто ими владеет, но взамен отбирают независимость. Однажды придя в этот мир (даже если их владелец промотает их на удовольствия, потеряет в сделке, в азартных играх или просто умрет), деньги продолжают жить. Они перераспределяются, но продолжают существовать, самоорганизовываются в потоки, и эти потоки, уже неподвластные человеческой воле, управляют миром. Одни большие деньги, другие большие деньги, третьи большие деньги, их тайная организация, их подлинное и нерушимое масонство, невероятный разумденег водворят порядок в Болгарии.

Так Боян добрался до причины своего растущего презрения к Краси Дионову. Тот имел глупость верить в то, что деньги его, вот уж действительно — мелочь пузатая. Боян перестал сорить бешеными чаевыми, и тут же почувствовал разницу. Льстивая родственная улыбка бармена Жана быстро сменилась преклонением и подлинным уважением. Боян сразу же повзрослел, отдалился от всех и демонстрировал свою щедрость, только если чувствовал себя особенно счастливым, а это случалось с ним все реже и реже…

Наша дружба с Бориславом развивалась легко и увлекательно, как криминальный сюжет. Не менее трех раз на день он мне звонил, подробно рассказывая о своих перипетиях: что́ купил и кому продал, сколько на этом заработал и в каком дорогущем магазине они с Валей оставили залог за партию плитки для ванной комнаты в их новой квартире. Валя вырывала у него телефонную трубку, ее восторженный голос забрасывал меня подробностями.

— Марти, поскольку мне некому это рассказать, а новости просто напирают изнутри, — она имела в виду, что в нынешние времена опасно хвастаться своим благополучием, — только тебе могу… ты единственный, кому… Джакузи… это что-то, ванна у нас — шик и блеск, но если ты увидишь краны и душ… полный отпад, по двести долларов каждый! Я говорю своему, давай купим другие, они тоже золотые, по сто десять долларов штука, а он ни в какую… нельзя, говорит, ведь и Марти будет в джакузи купаться. Он за тебя что хошь отдаст!