Лора Белоиван - Маленькая хня

Особенным пунктом помешательства Бугаева являлась чистота иллюминаторов, определявшаяся единственным критерием: «чтоб я думал, что они открыты». Лично мне добиться идеала не удавалось никогда: я мыла иллюминаторы Бугаевской каюты через день, но все равно получалось, что бабы совсем охуели. И тут случилось страшное: на перестое по траверзу Эгвекинота матросам сказали покрасить надстройку.

Покрасить надстройку ледокола — это значит задуть ее желто-оранжевой краской из пульверизаторов. Для того, чтобы не загадить при этом иллюминаторы, снаружи их покрывают толстым слоем тавота. Чиф стоял на палубе, одетый по-береговому и с папкой подмышкой. В таком виде он походил бы на безобидного бюрократа, кабы в это время молчал. Но когда я увидела, как матросы под личным и очень громким руководством чифа мажут его люмики жирной коричнево-черной дрянью, то поняла, что наступил мой персональный капец.

Единственным спасением было срочно что-то предпринять. Помогала мне Машка.

Я попросила матросов начать покраску надстройки с чифовской стороны, а Машку — помочь мне ликвидировать последствия, пока чиф не вернулся с берега. Матросы справились за 30 минут, а у нас с Машкой ушло по часу на каждый люмик. Для верности я помыла их еще и изнутри, но все равно было страшно, поэтому я выпросила у радистов немного спирту, и мы с Машкой напоследок стерилизовали иллюминаторы ватками, выпрошенными, в свою очередь, у дока.

Мордой в закрытый иллюминатор Бугаев влепился со всего размаху, когда, вернувшись с берега, влетел в каюту и сходу решил высунуться на палубу, потому что увидел курившего там матроса Синицына без турбинки в руках. Удивленный Синицын стоял и смотрел, как по ту сторону стекла набирает скорость Бугаев, как он увеличивается, приближаясь, как уже раскрывает рот, чтобы начать орать, но вместо этого становится плоским и стекает с иллюминатора куда-то вниз. Синицын рассказывал, что удар напоминал хлопок мокрой тряпки о палубу.

С внутренней стороны данное происшествие наблюдал электромеханик, который без стука заскочил в каюту к Бугаеву вслед за ним, потому что и так прождал половину дня, чтобы взять у старпома какие-то ведомости. Электромеханик и поднимал тяжелого чифа с палубы, и оттаскивал его на диван, и мочил полотенце холодной водой, чтобы приложить его к старпомовской физиономии, и вызванивал доктора, и старался не ржать, потому что ржать было бы в такой ситуации и невежливо, и негуманно.

Электромеханик по секрету рассказал доктору, а тот, уже в самом конце рейса — мне, что первыми словами чифа после столкновения с иллюминатором была весьма странная для него сентенция:

— Это меня Бог наказал, — сказал Бугаев сквозь полотенце на пострадавшей морде, — за баб.

Но если вы думаете, что удар чистотой хотя бы немного изменил характер Бугаева, то сильно ошибаетесь. Единственное, чего он больше никогда не требовал, — это прозрачности иллюминаторов, полностью сосредоточившись на унитазах, комингсах и других предметах ледокольного интерьера, часть из которых находилась в таких труднодоступных местах, что о существовании на них грязи мог догадываться только настоящий сверхчеловек, которым, конечно, и являлся наш старпом Бугаев: кто другой попросту бы убился на месте, а у Бугаева даже кровь из носа не пошла, хотя перелом переносицы доктор лично у него констатировал и сказал, что дышать теперь Бугаев сможет только левой ноздрей, да и то — не полностью.

Но раз уж КДП Бугаев хочет, чтобы это была лебедка, то пусть будет лебедка. В конце концов, старпома Бугаева уже не существует, а его однофамилец-капитан может и не знать, как там все было на самом деле.

Пикус — крупный красивый кот серой масти, выросший из котенка, бичевавшего в торговом порту возле докерской столовой на втором участке. Его принесли на ледокол, вымыли от блох, протравили глистов и начали кормить исключительно деликатесами. Пикус возмужал и расцвел, но все еще оставался Бичом, хотя имя это явно не шло ему: как-то сразу стало ясно, что Бич — парень с высоким потенциалом кошачьей интеллигентности и нечеловеческого достоинства, граничащего со снобизмом и легким презрением к рядовому плавсоставу. Из всего экипажа Бич выделял только капитана, в каюту которого заходил, вежливо постояв на пороге, а затем растягивался в кресле возле журнального столика. Бич никогда не ходил на камбуз, не заглядывал в столовую команды, а в кают-компании бывал только тогда, когда там были наглухо закрыты двери: как он туда попадал, совершенно неясно. На имя «Бич» кот не откликался.