Лора Белоиван - Маленькая хня

— Да, хорошенькие дела, — только и проговорил он. Я почувствовала что-то вроде гордости. Мы поднялись в мансардуи вышли на балкон покурить. Любовь Ильиничну мы увидели одновременно.

— Лара, — крикнула она со своего участка, — ваша кошка мне котят принесла! Прям в ящик с опилками. Здравствуйте, Александр.

— Здрасьте, — сказал муж. Она подошла ближе к забору.

— А дачу Ольги Степановны уже продали, знаете? — соседка покачала головой и поправила белую косынку. — От инсульта, оказывается, она умерла.

— А вы? — спросила я хриплым басом.

— Да вот решила еще и сегодня остаться. Сестра ж моя ногу подвернула, ни в магазин, ни поесть приготовить сама, в городе с ней просидела, вот, соскучилась по даче, — говорила Ильинична, обрывая со смородины мучнистые листья.

— А сын искал покупателя? — еще пыталась цепляться я за факты. Умный муж давно все понял и тихо ржал, отступая в тень лимонника и тыча в меня пальцем.

— Чей? Кому?

— Ваш, — у меня все еще не срасталось, — Вам.

— У меня ж дочь, — удивилась Любовь Ильинична, — так вы котят своих когда заберете?

— Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя прикончу, — сказала я мужу, развернулась и ушла в комнату.

— Ну ты и ду-ура, — выговорил наконец он и крикнул мне вслед: — Но я тебя все равно люблю!

— Я тебя тоже, — промолчала я.

...В пятницу опять строили вавилонскую башню. Когда настал золотой час укладывания Мишани, я попыталась ускользнуть, переложив обязанность сказочницы на Нюню — в конце концов, она мать. Не получилось.

— Ляка! Ну Ляка!!! — нудел Мишаня из спальни. И я пошла.

Племянник завернулся в одеяло, сложил ладошки под щеку и закрыл глаза. Я присела на край кровати и погладила его по голове.

— Рассказывай быстрее! — сказал он.

— Страшную?

— Страшную!

— Ты же спать потом не будешь.

— Буду!

— Честно?

— Честно!

— Ладно, слушай. В черной, черной комнате...

— Дура ты, Ляка.

Мои глаза метнули молнию, но она погасла незамеченной.

— И еще врунья, — добавил Мишаня, — врунья-грунья и дура.

— Ладно. Слушай, — сказала я, — я расскажу тебе про Секатор.

— А что это такое?

— Ножницы такие специальные, ветки обрезать. Нюня не разговаривала со мной до самой зимы, хотя еще

в октябре Мишка перестал орать при виде бабушек в белых платочках.

Вязкий, как сырое мясо, воздух застревал в ноздрях и не проваливался в легкие. Мелкие насекомые прилипали к лицу и путались в волосах. Мозг измучило слово «гомозиготность», невесть откуда запрыгнувшее в него еще утром, пока чистила зубы. На левой ноге лопнула водяная мозоль. Гом-мммозигггготность. Гомоззззззззз... Хотелось отползти в папоротник и умереть.

И везде эта паутина. Такая толстая, что идущих впереди китайцев отбрасывало назад, когда они не успевали наклонятся. Легконогие китаезы шли шибко, не оборачивались, не пытались убегать.

Тридцатипятилетняя Евгения Власьевна шла сзади всех. Она чувствовала себя пожилым давно не мытым чмом и уже километра три назад перестала снимать с джинсов коричневую паутину. К паутине присобачивались мошки, бабочки, семена травы и прочий хлам, образуя на штанах причудливые неопрятные гербарии.

Китайцев вели на расстрел. Почему нельзя было прям за заставой, где вполне подходящее освещение и место найти тоже навалом? Сама брякнула сдуру: хорошо бы на фоне колючки. Лейтенант сказал — об чем вопрос, пошли сходим. От заставы до ИТС — семь кэмэ. Семь туда, семь обратно.

Обратно не будет. У колючки она выпросит у лейтенанта пистолет и нечаянно прострелит себе ногу. Зигота. Зиготность.

Зигогогогогоготность.

Она прилетела на эту лучшую заставу утром. В сером Ми-8 были еще мешки с крупой, ящики с тушенкой и два Лысых срочника общим весом в одну пограничную овчарку. Какая держава, такие и карацупы. За державу — как обычно, за пограничное пополнение — худое и бледное — радостно. Отожрутся хоть на свежем воздухе.

А воздух был совсем и не свеж. Про такое мокрое трудно вообще говорить «воздух». Три дня тому прошел тайфун, разом вылив на тайгу весь летний запас воды. Влажность сто процентов при тридцати двух в тени — это негуманно. Лучше бы, конечно, отложить до сентября. В августе надо лежать на Шаморе. Логутенко знает. А это не он случайно? — «гамазиготнасть, а-а, гамазигот-на-аа-асть!!!» Мотив похож.

Одуревшее само от себя солнце тучно плавало меж кедров и лиственниц, что твоя рыба-шар за стеклом океанариума. Искало корм. По стволам плелись лианы актинидий. Евгения Власьевна представила себя американским коммандос в джунглях под Сайгоном. Мгновенно запахло падалью, и она стала представлять про другое.