Хосе Сомоза - Дама номер 13

– Уходите отсюда, запритесь в ванной, – велел Рульфо и протянул руку к выключателю на тумбочке.

Наконец-то он может видеть, что перед ним.

Остановившись на пороге спальни, девочка стоит неподвижно: взгляд обращен прямо ему в глаза, губы растянуты в улыбке. Улыбка ее и лицо убийственно прекрасны, но Рульфо подумалось, что он предпочел бы тысячу раз созерцать полуразложившийся труп, чем один-единственный раз – эту фальшивую маску мертвой куклы. Потому что теперь он отдавал себе отчет в том, что не сумел до конца понять в их первую встречу: это не было девочкой .

Он понятия не имел, чем или кем еще могло это быть, но это не было девочкой, это не было человеком, не было и чем-либо иным, что было бы на них похоже. Если не смотреть в эти голубые глаза, пустые, ничего не выражающие, маскарад еще может показаться приемлемым, как тот, что использует гусеница ночного мотылька на ветке дерева.

Глаза были ошибкой.

– В двенадцать ночи тридцать первого октября, – четко проговорила девочка без намека на интонацию. Затем добавила точный адрес: заброшенный склад на шоссейной дороге, при выезде из Мадрида. – Ты и девушка, только вы. С имаго. Никто не должен знать.

Она проговорила это совершенно спокойно, не отрывая от него глаз. У Рульфо возникло ощущение, что глаза ее вот-вот выскочат из орбит. Они походили на плохо прикрепленные украшения. «Да они же вот-вот упадут», – подумал он. И представил себе жуткую картину: эти глазные яблоки грохаются об пол, как маленькие стеклянные шарики, оставляя после себя пару ямок – два отверстия, из которых выглядывает наружу ночь ее мозга (если, конечно, у этого существа есть мозг). И быть может, он ощутит тогда дуновение этой окулярной ночи. Быть может, ощутит смрад ее взгляда .

Он медленно поднялся с постели и встал, стараясь не дрожать. Девочка внушала ему больший страх, чем он готов был признать, но присутствие Ракели и ее сынишки (она, по крайней мере, его послушалась и укрылась в ванной) придавало ему мужества.

– Слушай меня внимательно… кем бы ты ни была… Пойду я один… Девушка не придет… И когда я отдам вам эту чертову фигурку… вы оставите нас в покое… Ты поняла меня?..

Девочка ничего не ответила: она продолжала смотреть на него и улыбаться.

– Ты меня поняла?

Он почувствовал, что ни секунды больше не может смотреть в эти глаза. Чертыхнувшись, протянул руку к тому, что было ближе всего, – ночнику на тумбочке.

Но не успел он даже поднять его, как губы девочки зашевелились и, не переставая улыбаться,

что-то пробормотали.

Слова появлялись с легкостью газа, но удивительно четкие, прозрачные, с двумя подчеркнутыми легкой вибрацией свистящими согласными, длинным вторым «не» и с краткой паузой в конце.

Рульфо выпустил лампу и вдруг упал на пол. Он рухнул в полной тишине, словно притянутый к центру Земли. Хотел пошевелиться, но мышцы его не послушались, они окаменели. В общем-то, как и все его тело, и даже органы чувств: барабанные перепонки вогнулись, словно под воздействием резкого изменения давления, голосовые связки застыли и не были способны издать ни звука, парализованные глаза посылали в мозг спокойные образы пары босых детских ног.

И тогда малышка снова заговорила – еще одна мягкая фраза, проговоренная с резкими паузами.

Какой-то кусочек в его замершем от ужаса мозгу узнал эти строки: стихи Гонгоры. Вдруг его руки задвигались вопреки его воле. Вытянулась вперед одна, потом другая, в некоем механическом и болезненном совместном движении суставов таща за собой застывшее тело. Он оставил попытки подняться и постарался восстановить контроль за собственными руками.

Но его руки, похоже, больше не нуждались и никогда не будут нуждаться в его воле. Он ощущал их так, словно они превратились в деревянные весла, управляемые кем-то другим. Напольная плитка царапала его живот и гениталии, пока он полз вперед, не помогая себе ногами, как насекомое с раздавленными задними лапками. Руки остановились, когда голова его оказалась на расстоянии полуметра от маленькой взломщицы, и в этот момент они поднялись, как стрелы кранов, пальцы растопырились и вцепились в его собственные волосы, дергая их с первобытной силой. Рульфо решил, что сейчас услышит, как с сухим треском разламываемого печенья сломаются его шейные позвонки. Почувствовал стреляющую боль в затылке. Глаза его, неподвижные, словно пассажиры в лифте, поднимались все выше и воспринимали, пока длилась эта бесконечная пытка, голени, коленки, худые бедра в прорехах ткани, талию, медальон в форме лавровой ветки, пелерину и, наконец, после рывка, который заставил его поверить, что он сам себе отрывает голову,