Хосе Сомоза - Дама номер 13

«Они не оставят свидетелей» .

Его удивляло то, что сам он все еще жив и сохранил память, но причина этого исключения, подозревал он, заключалась, по-видимому, в том, что в нем все еще нуждались , может, чтобы продолжить его допрашивать. Недаром Сага сказала: « У нас впереди еще много времени» .

Нет , не может он говорить. И так уже втянул в это дело слишком много невинных.

– Ну так что? – продолжал настаивать Бальестерос.

– Скажу, что помню… Боюсь, что той ночью я сильно перебрал. Потом сел в машину, выехал из Мадрида и наудачу остановился, чтобы проспаться. А проснулся уже здесь, в больнице.

Бальестерос внимательно его разглядывал, как будто именно глаза Рульфо могли ему о чем-то поведать.

– Это не так просто рассказать, – произнес он. – Я прекрасно это понимаю. У вас в крови и вправду было высокое содержание алкоголя, когда вас доставили. Я ознакомился с историей болезни, прежде чем прийти сюда.

– Ну, вот все и прояснилось. Не более чем глупейшая попойка.

– А женщина?

Рульфо взглянул на него:

– Вижу, вы хорошо подготовились.

– Всегда готовлюсь, – ответил Бальестерос, под глазами которого красовались темные круги. – А теперь скажите: кто та женщина, которую нашли рядом с вами и тоже без сознания?.. Еще одна пьяница?..

– Я с ней не знаком. В жизни ее не видел.

– Что ж, тогда вам повезло, она ведь очень плоха. Практически в состоянии гибели мозга. Доктор Техера заверил меня, что она, скорей всего, до утра не дотянет.

Кровь отхлынула от лица Рульфо.

– Что?

Бальестерос спокойно взглянул на него.

– То, что эта незнакомка сегодня ночью отдаст концы, – спокойно произнес он. – Но почему вы так на меня смотрите?.. Разве вы не сказали мне, что не знаете ее?.. Она, может, и выживет. Может, с ней не так все плохо. Все зависит от того, знаете вы ее или нет.

– Сукин сын! – процедил сквозь зубы Рульфо.

Бальестерос от души улыбнулся – это была первая искренняя улыбка, которая появилась на его губах за эти долгие последние дни.

– По всей видимости, вас очень тревожат судьбы незнакомых людей. Я всегда знал, что вы очень добрый человек.

– А я всегда знал, что вы…

– Козел, конечно. Не стесняйтесь, скажите это. Я это заслужил. Нехорошо шутить на тему здоровья людей. Правда в том, что состояние этой сеньориты за последние часы не изменилось… Возможно, даже имело место небольшое улучшение: она, кажется, начала реагировать на стимулы. А теперь, с вашего позволения, этот козел снова задаст вам вопрос: кто эта женщина и откуда вы ее знаете?

– Я уже сказал вам, что…

– Понятно. Вижу, что я напрасно трачу время.

Бальестерос резко поднялся, неожиданно ловко для такого грузного тела, и вышел из палаты, ни слова не говоря. Рульфо с облегчением вздохнул. Ему было неприятно, что он рассердил доктора, но так, по крайней мере, он сможет избежать вопросов. В миллион раз лучше вытерпеть его негодование, чем нести груз ответственности за все то, что может с ним случиться, если он проговорится.

– Прощайте, доктор, – сказал он. – Приятно было повидаться.

В горле стоял твердый ком. Снова он один, но теперь уж не возьмет на душу грех – вовлекать в эту историю других людей. Опустил голову на подушку, хорошо понимая, что уснуть этой ночью ему не удастся. Но тут, всего минуту спустя после того, как ушел, Бальестерос опять появился в палате, закрыл за собой дверь и подошел к постели. Судя по всему, он нервничал.

– Решил удостовериться, что нас никто не побеспокоит. А теперь наконец скажите мне правду… Эта женщина – Сага?

Рульфо уставился на него в полной растерянности.

Смерти не было. Была могила.

Все те, кто за ней ухаживал, кто сновал туда и обратно, снимая показания приборов, записывая цифры, исследуя ее тело с помощью чувствительных приборов или просто поднимая ей веки, чтобы осветить зрачки, полагали, что она не слышит и ничего не чувствует. Они говорили о коме и сотрясении мозга; ее подвергали этим бесконечным пыткам, которые, во имя человеколюбия, применимы в медицине: вводили в ее горло зонды, касались ее роговых оболочек марлей, стучали по ее суставам резиновыми молотками.

Вины на них не было. Откуда они могли знать, что она жива, в сознании и настороже под этой могильной плитой бренного тела? Они всего лишь люди – врачи, медсестры, ассистенты… Люди, верящие во все то, во что верят обычные люди: что если ад и существует, то, чтобы туда попасть, нужно сперва умереть.

Нет, она не могла их винить, даже несмотря на то что порой (и гораздо чаще, чем ей того хотелось бы) чувствовала себя способной удушить их собственными руками. Ее бессильная и далекая ярость обращалась на них, и на прибор, который считал удары ее сердца, и на беспощадный свет, проникавший сквозь веки, и на воздух, и на саму жизнь вокруг нее, как на некую жестокую издевку.