Катажина Михаляк - Бездомная

В общем, я сошла с ума.

Кинга смолкла.

Чарек и Ася глядели на нее огромными глазами, полными страха и недоверия, хотя… на самом деле они верили каждому ее слову. Да и не в чем было сомневаться – разве что насчет вечеринки, из-за которой умерла пациентка… Впрочем, несколько дней спустя Ася провела небольшое расследование и отмела прочь последние сомнения: в ту ночь действительно одна из женщин умерла от потери крови, хотя в акте прокурорской проверки значилось, что «врачи и медсестры сделали все, что было в их силах, приняли необходимые меры, отступлений от принятой в таких случаях процедуры не было»; вот только показаний ни одной из пациенток этот акт не содержал…

Историю своего умопомешательства Кинга рассказывала спокойно, хоть и не вполне бесстрастно: порой в глазах ее показывались слезы, голос начинал дрожать, но в целом она держалась.

Однако они-то знали, что это только начало.

И боялись, чертовски боялись услышать продолжение…

Вы, должно быть, хотите знать, говорила ли я кому-нибудь о своем состоянии. Ведь у меня были родители, друзья…

Я пыталась рассказать.

В первый же день, оказавшись под ласковой и заботливой – говорю без иронии – опекой мамы, я пыталась рассказать ей о том, что со мной происходит. Плача, я несла бред о русской мафии, о Калининграде и об Алином сердечке, которое якобы необходимо ребенку мафиозного главаря. Мама, глядя на меня со смешанным выражением страха и снисхождения, только и ответила:

– Доченька, дорогая, что ты выдумываешь? Какая еще мафия? Отдохни, отоспись и перестань капризничать. У тебя самый обыкновенный baby blues. Это пройдет. Давай, ложись и бери ребенка кормить… Знаю, что больно, поначалу всегда больно… И не говори мне больше о русской мафии, а то попадешь в психушку. И тогда у тебя действительно заберут ребенка.

Это заставило меня держать язык за зубами.

Принимая подруг, я радостно им улыбалась.

А когда ко мне пришел врач – я залилась слезами.

Она принялась утешать меня: мол, у каждой молодой мамы бывают колебания настроения.

– Но я так боюсь… так боюсь за ребенка…

– Это вполне объяснимо, пани Кинга. Это даже делает вам честь.

– Но… я слышу… – Я хотела добавить «голоса», но прикусила язык. «Попадешь в психушку, и тогда у тебя действительно заберут ребенка». Разве смогут родители противостоять бандитам, когда те, вооруженные до зубов, придут за Алей?

Возможно, если бы врач не торопилась так к следующему пациенту, она обратила бы более пристальное внимание на мое состояние. Я не спала уже шесть суток. Об этом я ей сказала. Она отделалась заверением, что я наверняка сплю, иначе я бы сошла с ума.

«Да я же и сошла с ума!» – хотела закричать я – но молчала.

Она должна была заметить мои дрожащие руки, круги под глазами и сами глаза, покрасневшие от бессонницы и слез… Неужели же все молодые мамы выглядят как зомби, а вовсе не как воплощенное счастье?

Она уже намеревалась уходить, как я набралась смелости и прошептала:

– Кажется, у меня послеродовая депрессия.

– Это уже почти норма, – доброжелательно ответила она. – Каждая пятая новоиспеченная мама страдает от послеродовой депрессии. Пейте чаек из мелиссы, а если состояние ухудшится, я дам направление к специалисту. Договорились? Больше спите, пани Кинга, меньше беспокойтесь. Ребенок у вас здоровый. А сколько женщин, чьи дети рождаются с пороками развития или гипоксией мозга? Им бы ваши проблемы…

Знай я тогда то, что знаю сейчас, я бы сказала ей напрямик:

– У меня послеродовой психоз. Долго я так не выдержу.

Или ничего бы не говорила, а прямо из роддома взяла бы и поехала в психиатрическую больницу – там бы меня уже просто так не выпустили из рук, о нет, уж я-то кое-что об этом знаю. Там бы от меня не отделывались словами «пей чаек из мелиссы, детка» – там бы меня закрыли в отделении непрерывного наблюдения, с ребенком или без него, а впади я в бешенство – когда у меня все-таки отняли бы ребенка – что ж, парочка санитаров отлично справилась б и с этим бешенством, и со мной… Они бы держали меня там, фаршируя лекарствами, пока доктор не констатировал бы, что «улучшения налицо», и тогда, вероятно – или даже наверняка, – Алюся осталась бы жива.

Но тогда никто не хотел ни видеть, ни слышать, что на самом деле со мной происходит.

А я не сводила глаз с ребенка.