Катажина Михаляк - Бездомная

И с каждым часом, да что там! – с каждой минутой я все глубже погружалась в эту паранойю, уверяясь в том, что это не выдумка усталого мозга, а самая что ни на есть истинная правда.

Я перенесла ребенка из детской кроватки в свою постель и с того момента не сводила с малышки глаз. Я перестала есть: ведь тогда мне пришлось бы на несколько минут оставить ребенка без присмотра; перестала и спать – мой сон был для малышки смертельно опасен: стоит заснуть, как ее похитят, в этом я была уверена. Все – собственно, а кто эти «все»? – все только и ждут, чтобы я закрыла глаза, и тогда они войдут и, прежде чем я подниму тревогу… «Красная тревога! Красная тревога!»

Душевную пытку усугубляли физические страдания. Малышка была голодна, присасывалась к моим грудям изо всех сил, и они, всегда нежные и чувствительные, начали кровоточить. Всякий раз, когда маленькие губки сжимали мой сосок, я испытывала такую ужасную боль, что мне хотелось оторвать ребенка от себя и… И я впивалась ногтями в ладони, пока из них тоже не начинала идти кровь, кусала губы, чтобы не кричать, и на головку Алюсе капали мои слезы.

А плакала я горько – уже потому, что, несмотря на всю боль кормления, которую я с огромным трудом сносила, ребенок оставался голодным! У меня было слишком мало молока. Алюся худела и жалобно хныкала; когда она засыпала, я рыдала в подушку, а акушерка всякий раз ругала меня:

– Ребенок должен сосать грудь! Не капризничайте, а кормите! Все придет в норму, только возьмите себя в руки, женщина, и сцеживайте молоко, сцеживайте до последней капли!

«Но ее нет, этой последней капли! – мне хотелось выть. – Аля выпивает все! И остается голодной! Помогите же мне кто-нибудь, Бога ради!»

Но тут же включалась «красная тревога»: ведь именно это им и нужно! Стоит мне попросить помощи, как ее заберут кормить, и тогда…

И я молчала. А мой рассудок погружался в безумие.

Приехал Кшиштоф. Он как-то странно смотрел на малышку. Улыбнулся и хотел взять ее на руки. Зачем? Он ведь знает, что это не его ребенок! Наверняка он в сговоре с Теми!

И я ему не разрешила.

Улыбка сползла с его лица. Он сухо спросил, должен ли он записать Алю на свою фамилию – или, быть может, у меня появилась другая идея на этот счет? Нет, нет! Никаких других идей! Пусть ребенок считается нашим общим, тогда Але угрожает на одну опасность меньше: ведь в сговоре с Теми может быть и Чарек! Разумеется, этого я вслух не сказала – лишь смиренно поблагодарила мужа. Он ушел, малышка оставалась со мной; откинувшись на подушки, я расплакалась.

Мои вторые сутки в роли матери проходили так же, как и первые: я кормила Алю и плакала вместе с ней, а когда она засыпала – я плакала одна. Когда мне нужно было в туалет, я будила ребенка, и он кричал от голода; тогда я тащилась в туалет, превозмогая боль, и возвращалась как можно скорее: но, слыша детский плач, я знала, что моя дочка все еще здесь.

На третий день из Быдгоща приехали родители, и тогда я впервые попыталась попросить помощи. Кинга-нормальная на мгновение взяла верх над Кингой-сумасшедшей.

– Мама, со мной что-то не в порядке, – начала я, как только возгласы радости и восторга от малышки немного поутихли. – Я ужасно за нее боюсь… – Тут я, конечно же, принялась плакать, и мама попыталась обнять меня, что было нелегко, поскольку я все еще прижимала к груди ребенка. – Я не могу спать, не могу есть, только неотступно слежу за ней… – всхлипывала я.

– Ты должна есть, дитя мое! Ты же кормишь грудью! – воскликнула мать, и я поняла: самого важного она не услышала.

– С этим кормлением тоже все не так, как надо! – вскричала я, захлебываясь слезами. – Аля изранила мне соски! Она сосет молоко, смешанное с кровью, и мне хочется оттолкнуть ее!

– Это нормально, Кинга, дорогая, поверь мне! Ты тоже была маленьким каннибалом. – Мать погладила меня по волосам. – Ты привыкнешь, все будет хорошо, и они… – в присутствии отца она стеснялась сказать «соски», – они станут крепче! Вот увидишь. Возьмем-ка мы внученьку на полчасика, а ты пока подремли…

– Нет!!! – заорала я – так, что ребенок, минуту назад заснувший, широко раскрыл глаза и заплакал. – Нет, – повторила я: в голове Кинги-сумасшедшей включилась «красная тревога». Моя мать и мой отец точно не были в сговоре с Теми – тогда еще не были, – но сумеют ли они, двое беззащитных пожилых людей, дать отпор вооруженным бандитам из русской мафии?