Катажина Михаляк - Бездомная

Прошло более десяти лет, и она накопила на дорогу домой – в Загродзину.

На что она рассчитывала? Думала, муж примет ее с распростертыми объятиями? Муж был пьян в дым. Дочка – красавица блондинка, Лилиана Боровая, – обозвала мать последними словами и выгнала из дому.

Несмотря на все это, Грустняшка уехала оттуда счастливая. Ее ребенок выжил, сама она теперь может спокойно вернуться туда, где ей и место. И она продолжала пить, пропивала свою жизнь, и совесть уже не слишком мучила ее.

А по пути в свой персональный ад она еще и успела позаботиться о Кинге-Принцессе.

Теперь Кинга, в свою очередь, хотела позаботиться о Грустняшке.

– Она умерла. Спилась, – сказал Зуб, признанный главарь бомжей, обитающих на Центральном вокзале. – Мы нашли ее, когда она уже окоченела. Давно ли? Да где-то неделю назад… Одолжишь десятку, Принцесса? Я верну…

Таким был итог жизни и смерти Грустняшки, которая могла бы еще жить и жить, если б не один художник да скверный жизненный выбор.

«Одолжив» Зубу десятку, Кинга пошла прочь, провожаемая неприязненными взглядами нищих. Для них она уже не была своей.

А была ли когда-либо?..

Можно было возвращаться в квартиру на улице Домбровского. Но… еще не время. Там ее все еще поджидают.

И она пошла в больницу – ту самую, где провела много долгих месяцев.

Увидев бывшую пациентку, доктор Избицкий искренне обрадовался. Честно говоря, он не надеялся когда бы то ни было еще увидеть Кингу Круль. Выписывал он ее с тяжелым сердцем, делая это лишь потому, что так распорядился врач-ординатор: у Кинги не было страховки, и больница не могла себе позволить предоставлять такой пациентке дальнейшее бесплатное лечение. Доктор Избицкий знал, что эмоциональное состояние Кинги Круль пока шаткое и ей нужна госпитализация еще на несколько месяцев. Но ординатор был непреклонен: за Кингу Круль некому платить, может, вы, доктор Избицкий, оплатите ее лечение?..

– Хорошо выглядите, пани Кинга! – обрадовался доктор, увидев молодую женщину, которая была… жива. Просто была жива. Она вовсе не выглядела так уж хорошо, как хотелось бы доктору Избицкому, во взгляде ее по-прежнему сквозила тень безумия, но – она была жива. И это было важнее всего.

– Да, пан доктор. Я справляюсь, – ответила она, убирая с лица прядь волос; рука ее слегка подрагивала. Возвращение в больницу, пусть всего лишь на краткую беседу с врачом, потребовало немало душевных сил. – Я справляюсь, живу нормальной жизнью четыре недели каждого месяца; но когда приходит первый четверг…

Избицкий откинулся на спинку стула и, прищурившись, посмотрел на свою пациентку. Он помнил эти приступы бешенства, которые возвращались в каждый первый четверг месяца: обычно спокойная, послушная, тихая женщина превращалась в фурию, готовую напрочь разнести стены изолированной палаты, убить всякого, кто встанет на ее пути, лишь бы только сбежать из больницы и поехать – да хоть пешком пойти! – в лес, искать ребенка. Шло время, приступы одержимости слабели, Кинга больше не представляла угрозы для окружающих – в противном случае даже ординатор не смог бы заставить Избицкого выписать опасную психопатку, – но, похоже, рана затянулась не до конца.

– Что тогда, пани Кинга? – спокойно спросил он.

– Тогда я ворую деньги на проезд и еду… Воровала, – поправилась она. – Сейчас я живу в небольшой съемной квартире, убираю в чужих домах, зарабатываю на жизнь. Как-то справляюсь. Но мне было бы легче, если б не эти четверги… Может, вы мне пропишете какое-то лекарство?

О, это Избицкому весьма пришлось по душе.

– Вы до сих пор страдаете биполярным расстройством. Мы как раз испытываем препарат нового поколения. На вас он должен подействовать. А в ваши четверги, о которых до сих пор помнит все отделение, будете принимать сильное снотворное. В эти дни вы просто будете спать, договорились?

Кинга кивнула.

– И еще одно, пани Кинга. В первые недели этот антидепрессант может привести к возобновлению мыслей о самоубийстве или даже к желанию снова предпринять суицидальную попытку. Пожалуйста, известите об этом ваших родственников – пусть они в это время будут особенно внимательны к вам. И вы, и я – мы оба знаем, что вы хотите жить, но опасность еще не миновала. Помните, вы умная женщина, к тому же вы молоды, у вас многое впереди, но… это последняя жизнь, которая у вас осталась.

Кинга молча слушала эти банальности. Доктор уже произносил их множество раз – разумеется, с добрыми намерениями, он ведь не желал зла своей пациентке, хоть она его порой и тяготила, – но банальности оставались банальностями. Он ведь даже не спросил у Кинги – ни ранее, ни сейчас, – а есть ли у нее родственники, которых, по его словам, следует о чем-то там «известить»…