Игорь Рыбинский - Время карликов

Но Джулия Хейден все же начала принимать участие в конкурсах. Для нее это тоже было игрой, но побеждать ей нравилось. А на свои портреты на обложках журналов она смотрела с плохо скрываемой гордостью, говоря при этом Виктору:

– Кстати, в этом журнальчике есть неплохая статья о сенегальских брачных обрядах. Почитай как-нибудь на досуге.

Журналов у Подрезова скопилось уже немало, все они были рассчитаны на читательниц-феминисток, для которых сочинялись аналитические статьи о полиан-дрических браках. Иногда и сам Подрезов с напускной серьезностью заводил с девушкой разговоры о многомужестве: взяла бы себе второго мужа, вот в твоем журнале пишут…

Но Ван Хейден, не понимая подобных шуток, кричал:

– Не слушай его, дочка! Этот идиот еще приползет на коленях просить твоей руки.

Но Виктор и Жулейт прекрасно понимали друг друга; они серьезно обсуждали кандидатуры, выбирая их из своего окружения: из деловых партнеров Подрезова и Ван Хейдена, из известных политиков или звезд африканской эстрады. Им было весело, и строгий папа не выдерживал:

– Джулия! – кричал он. – Еще одно слово, и я спущу на вас Ромео.

Ромео – тот самый леопард, подаренный Манделой, сидел на цепочке в саду. Но если его и спускали, то он все равно разваливался тут же. Зачем ему бегать – он всегда был сыт, постоянно находясь в состоянии послеобеденной лени. Вот и сам Подрезов, что бы ни делал и чем бы ни занимался, ловил себя на мысли: все вокруг происходит в каком-то сне, словно он действует как лунатик, впав в какую-то непонятную спячку.

Даже сейчас, когда Виктор вернулся на Родину, ощущение бессмысленности течения времени не покидало его, не было усталости от работы и счастья общения с любимыми людьми. Днем он возил Высоковского по его делам, но большей частью скучал в автомобиле, ожидая его, скрашивая безделье чтением книг. Иногда безвылазно приходилось сидеть на загородной резиденции, убивая часы игрой в шахматы с одним из двух дежуривших в будке у ворот охранников.

Настал, наконец, день, когда Подрезов сказал себе:

– Все, хватит: сегодня же все расскажу Вовке. Он со своими связями в Москве поможет открыть здесь представительство банка. Тогда можно будет начать в России настоящую работу, чтобы тянуть привычную лямку, как полагается, – с усталостью, изнеможением и головными болями.

Именно в тот день Владимир Фомич собирался ехать в аэропорт, чтобы кого-то встретить. «Как вернемся, – подумал Виктор, – сразу же ему откроюсь».

Он не смотрел в окно, но когда в лимузин села женщина, бросил взгляд в зеркало, чтобы увидеть, кого придется везти, и замер. Это была та самая девушка – русская студентка из Гетеборга. И она не узнала или не хотела его узнавать ни при первой встрече, ни потом. Но сердце заныло, и не потому даже, что Лена вспоминалась все годы слишком часто, – Подрезов слишком хорошо знал своего друга, чтобы не понять, для чего он вызвал из столицы нового специалиста.

Сидя ночью в автомобиле во дворе дома на Морской набережной, Виктор тупо смотрел на часы – время тянулось медленно, и каждое мгновенье его ударяло в висок, захотелось выскочить из лимузина, броситься наверх, выломать дверь и сказать…

Но все это выглядело бы весьма жутко, потому что уже поздно что-либо предпринимать – Вовка всегда опережает, всегда оказывается первым, и дается ему это без видимых усилий, словно в награду за неказистую внешность, как реализация детской мечты стать большим и сильным. Не было обиды на него, Подрезов злился на себя самого, не сумевшего поговорить с Леной и сказать что-то очень важное. А теперь остается лишь сожалеть об этом и успокаивать, мысленно прокручивая в который уже раз одну и ту же справедливую мысль о том, что люди все-таки меняются и всегда не в лучшую сторону.

Еще не проснулись воробьи и дворники еще спали, когда Высоковский выскочил из подъезда, не дожидаясь, когда перед ним распахнут дверь броневика, сам взобрался в лимузин и сказал Виктору:

– Едем в аэропорт. Первым же самолетом вылетаю в Москву.

Потом он надолго задумался, и только когда автомобиль остановился на набережной Невы, Владимир Фомич, меланхолически глядя, как сводится мост, прошептал себе под нос, обращаясь неизвестно к кому:

– А ты, оказывается, не такая уж простушка. Но мне такие нравятся еще больше.

Подрезов услышал эти слова весьма отчетливо. Он напрягся, пытаясь понять, что же произошло в доме, у подъезда которого он просидел половину ночи. Было ли что-то между Высоковским и Леной. Он взглянул в зеркало на отражение Вовкиного лица, и хотя знал Высоковского с детства, все равно ничего не мог понять. И только уже выруливая на площадку перед зданием аэровокзала, Виктор сообразил, что от счастья не убегают и не улетают даже в столицу. А если это так, то ничего страшного не произошло. От этой догадки стало легко и весело на душе.