Иван Маслюков - Encounter - ночной экстрим

Она села на корточки, склонив голову к коленям. О чем-то думала. Вдруг со злости швырнула кусок угля в лес. Еще посидела какое-то время. Потом приподняла голову — ее лицо озаряла улыбка. Она выбрала подходящий кусок и изо всех сил швырнула в окно тепловоза. Четвертый бросок оказался результативным: уголь разбился о стекло и этот треск услышал машинист. За мутным оконцем, в скудном свете кабины показалось его физиономия. Он изумленно щурился в темноту, пытаясь понять, что происходит. Наташа скорчила рожу и посветила себе фонариком в лицо. Наконец-то состав начал тормозить.

Когда скорость снизилась, она спрыгнула. Кажется, подвернула правую ногу, но подхватилась и, даже не почувствовав боли, пустилась бегом по рельсам назад. Отмахав без оглядки минут пять, совсем запыхалась и перешла на шаг. Болела ступня. Девушка обернулась — никто за ней не гнался. Тогда она, прихрамывая, тихонько пошла вперед. Рация по-прежнему не находила себе пары. Вскоре на пути показался свет — это фонарь освещал железнодорожный переезд, на котором стояла будка.

Подойдя к желтой облезлой двери, она постучала три раза. Выглянула добродушного вида старушка в ярко-оранжевой униформе. Осмотрела Наташу с макушки до пят: вся перемазанная угольной пылью, взлохмаченная, она представляла собой довольно жалкое зрелище.

— Дитя мое, господи, а с тобой-то что стряслось? — молвила старуха, открывая шире дверь и пятясь внутрь, приглашая этим гостью зайти.

— Я прошу прощения, у вас есть телефон? — спросила Наташа.

— Испорченный он… в селе вон телефон только у начальника переезда работает. Хорошо хоть электричество пока не отключили… да ты заходи, лицо тебе вытрем. Мне тут о телефоне мечтать только. Просто, девонька, возраст, уж если что случится, даже позвонить не могу, позвать кого на помощь… В село идти надобно.

Наташа зашла. Кирпичная снаружи, внутри будка была обшита вагонкой. В углу масляный обогреватель, который старательно поддерживал духоту в помещении. Около окна, выходящего на железнодорожное полотно, висели связки репчатого лука. Стол покрыт клеенкой в клеточку, и в каждой клеточке изображена уточка.

Бабушка пригласила Наташу сесть на лежак, который служил ей и рабочим местом, и для сна.

— У нас тут дела такие… машинист тепловоза, нехристь эдакий, привидение ему примерещилось, состав целый остановил…Черти что такое… Я уж сообщу куда следует, от этих алкоголиков спасу нет… да ты чего ж, вот тебе полотенце, вытри лицо, а то сама как привидение сидишь.

Наташа улыбалась, стыдливо опустив глаза. Вытерла лицо, поблагодарила.

— А что до телефона, так вот что. Тебе позвонить нужно?

— Ну, было бы замечательски…

— Так это мы вот как обустроим. Я шлагбаум опущу, машина какая подъедет, ты подойди, проси телефон позвонить. Ты откуда будешь-то?

— Живу в Минске, родилась в Гомеле. А вы что же, обо всех гостях так заботитесь?

— В Гомеле? Родная моя, я же тоже тамошняя. Я жила в деревеньке под Хойниками… ее уж и на картах-то нету. Попали мы в зону отчуждения, и выселили нас пятого марта… двадцать лет назад, а как сейчас помню. Посадили в автобусы и вывезли. И не было меня больше на земле родной… — старушка уселась за стол, подперев кулаками голову. — Самое печальное, девонька, с дочкой получилось. Когда она решила замуж идти за бандита гомельского, я ей так сказала: если ты замужем за этим негодяем окажешься, то матери не будет у тебя больше… хотела собой ее шантажировать, чтобы послушалось мать родную… Подлый он человек был, сел потом. Вышла все-таки за него. А когда дочку родила да подрастила, так сказала ей, что бабка у нее прокаженная, из зоны отчуждения. Сказала, чтобы никогда со мной внучка не роднилась. Больно, девонька, ой как больно-то. Так и нет у меня теперь никого близких, каждому человеку рада, кто ко мне заглянет. В дом мой в селе, или сюда вот. Редко кто заходит.

Женщина склонила голову к столу. Наташа не видела ее лица, но чувствовала — если бы она могла еще плакать, сейчас бы плакала.

Наташа встала с лежака, приблизилась к ней и бережно обняла ее за плечи.

— А я была там, — сказала Наташа, — и в зоне отчуждения, и в Припяти самой тоже была. Не знаю, что меня потянуло туда…

— Так зона закрытая, как же тебя пустили? — хозяйка подняла голову и посмотрела на гостью. — Там же заражено все, и земля и вода…

— Может быть, не знаю, сейчас пускают. Сейчас туда туры организовывают. Платишь шестьдесят долларов и едешь. Мне важно было туда попасть… посмотреть на все это. Днем, при ярком свете солнца, там страшно. Реально страшно, ведь это сделал все человек. Взрыв, я имею в виду. Страшно, потому что ходишь по пустынному, заросшему городу и представляешь свой город таким. Даже не мертвым нет, но… такого слова подходящего в русском языке просто нет. Да и в других языках, я думаю, тоже нет. Это как анти-чудо света какое-то. Неописуемое. Вот вы боитесь чего-нибудь по-настоящему?