Тургрим Эгген - Декоратор. Книга вещности.

— А, ты? — рычит тот тоном, в котором ясно слышно: права лезть к нему с расспросами у меня нет.

— Прошу прощения, — отвечаю я. — Я к Сильвии. Она дома?

Я пытаюсь через его плечо посмотреть, дома ли она, но этот шкаф с прущей наружу агрессивностью занял собой весь проём, и мне ничего не видно. Может, она ещё в кровати, отдыхает после ночных экзерсисов, которых я, насколько в состоянии вспомнить, тоже не слышал.

Он говорит:

— Сильвии нет. — Потом добавляет: — А я знаю, кто ты.

— Вряд ли. Но передай привет от Сигбьёрна и скажи, что я позвоню попозже.

Я разворачиваюсь и начинаю спускаться по лестнице. По правде говоря, я не могу дольше выносить его взгляда, у меня комок в горле, и я не хотел бы доставить этому типу удовольствия увидеть меня плачущим.

— Погоди-ка, — он спускается следом за мной. Я останавливаюсь на площадке между вторым и третьим этажом, у небольшого окошка, выходящего во двор. Он стоит на ступеньку выше меня, что подчёркивает его физическое превосходство, и вид у него грозный.

— Да? — говорю я с нелегко сделанным равнодушием.

— Кончай давай терроризировать Сильвию, — заявляет он.

— Не понимаю, о чём ты.

— Думаю, понимаешь. Это ты живёшь под ней, так?

Я киваю. Я мог бы добавить, что это ещё не преступление.

— Она мне жаловалась на тебя. Что ты надоедаешь, лезешь, звонишь когда ни попадя, шпионишь за ней.

— Ни разу не шпионил, — отвечаю я, не сообразив, что это равносильно признанию в телефонном терроризме.

— Короче. Оставь Сильвию в покое. Усёк?

Теперь он скрестил руки на груди, будто без того опознать в нём пустоголового любителя махать кулаками было трудно.

И почему у многих привлекательных женщин типа Сильвии, думаю я, такой ужасающий вкус по части самцов. Должен сказать, в такой ситуации я нужен ей тем более.

— Придётся тебе простить мои слова, — говорю я, — но тебя это на самом деле ни с какой стороны не касается. Это наши с Сильвией дела, и, если она дома, лучше бы нам с ней сразу об этом поговорить.

— Чего-то ты не догоняешь, — говорит амбал. — Это Сильвия велела мне потолковать с тобой. Она увидела тебя в глазок.

— Покорнейше прошу прощения, — говорю я, — но я не намерен обсуждать эту тему с вами.

От его наглости комок у меня в горле растаял. Я снова могу нормально разговаривать. К тому же мне легче оттого, что я наконец разобрался в ситуации. Соперника я готов иметь. С ним нетрудно разобраться. Меня озадачивало загадочное охлаждение ко мне, которое я заметил. А это всего-то был соперник! Невооружённым глазом видно, что этот крокодил не может конкурировать со мной ни интеллектом, ни личностными характеристиками. Я вижу и то, что насильничать ему не внове, но уверен, что так далеко дело не зайдёт. Мы оба трезвые, стоим на лестнице.

Он делает шаг вниз, на площадку и смотрит на меня разве что не сочувственно.

— Хоре трепаться. Просто дай слово, что отцепишься от неё. Она не хочет больше с тобой водиться.

Этим «больше» он ненароком признаёт, что знает — между мной и Сильвией было нечто; можно понять, какую ревность это в нём вызывает.

— Я готов поговорить об этом с Сильвией. Тебе я вряд ли что-то стану обещать. С чего вдруг?

— Ты совсем кретин? — спрашивает он.

— Я как раз думал спросить тебя о том же, — делаю я выпад.

Тут обрушивается удар. Я не исключал такой возможности, но не заметил его, а когда человек, как я, не практикует сам насилия и рукоприкладства, он не может рефлекторно действовать правильно, чтоб защититься. Удар пришёлся в лицо, он был такой силы, что голова откинулась назад и впечаталась в раму, то есть я дважды пострадал от одного удара. То ли от боли, то ли от шока, но у меня подламываются ноги, я сползаю на пол и сижу, глядя на него снизу вверх. В таком ракурсе он громила громилой. Таких жутких ботинок, как на нём, я ещё не видел. Только бы он не стал бить ногами. Во рту вкус крови.

— Встал, — командует он.

Как же! Я продолжаю сидеть, молчу. Показываю, что признаю его силу: такую позу принимает перед вожаком стаи поверженный павиан. Он не пинает меня.

— Надеюсь, тебе повезло и зубы у меня целы, — шепелявлю я. Слов не разобрать, значит, верхнюю губу уже разнесло. И голос дрожит.

— Живо поднимайся, а то ещё добавлю.

— Сотрясение мозга, — отвечаю я.

— Парень, ты в порядке. Вставай и проваливай. А вот если я тебя ещё встречу, тогда держись.

— Говнюк, — шепчу я.

— Прости...

Он улыбается; где мне до его животной брутальности.