Тургрим Эгген - Декоратор. Книга вещности.

— Сейчас дела получше, — мямлит Катрине.

— Сейчас да, но сколько это продлится? До пятницы или четверга на той неделе? Всё кончится, едва пройдёт мода на тот стиль, которым единственным владеет твой разлюбезный сожитель. Минимализм или как там он зовётся. Да ты знаешь, что люди считают его уродливым? Те, у кого есть возможность, не желают жить среди такого. Им нравится уют, удобство — они любят роскошь! Дорогую!

— Ты думаешь, я этого не знаю?

— Не забывай, ты не в Нью-Йорке и не в Париже. Здесь Осло, и у нас свои законы. У нас тут ценится всё, чего ты терпеть не можешь!

— Может, у меня такая миссия — просвещать в меру сил, — пытаюсь я попасть в тон.

— О, на этом ты в момент разбогатеешь. Пророк в своём отечестве... спаси и помилуй!

Она вскакивает, шипит: «IKEA», —и скрывается в ванной, основательно хлопнув дверью.

— Ты сейчас же попросишь у неё прощения, — требует Катрине, чуть не плача.

— Ты о чём, девонька моя? — передразниваю я.

— Попроси у неё прощения.

— Нельзя строить жизнь на лицемерии.

— Будь так добр, прекрати.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что все её трофеи из «Итальянского дома» чудо какие миленькие? У меня начинается мигрень через пять минут пребывания у них в квартире. Если мне не изменяет память, ты всегда говорила то же самое.

Она вспыхивает. Бешено. А Катрине не из тех женщин, которым говорят: «Милая, тебе ужас как идёт, когда ты сердишься». Если вам дорога жизнь, конечно.

— Послушай меня секундочку и послушай, ёшкин кот, чертовски внимательно. То, что мы обсуждаем, не касается мебели. Вряд ли ты так ошибся? Мы ведём речь о чувствах. Почему ты никогда не можешь поставить себя на место другого человека? Только что ты обидел мою маму, это ты понимаешь?

— Она сама начала.

— Мы говорим не об этом! А о полнейшем отсутствии у тебя эмпатии. Выглядит это отвратительно. Почему ты стал таким сухарём, Сигбьёрн?

— Господи, за что!.. — тяну я со стоном.

— Меня это всерьёз интересует. Может, твой психотерапевт сумеет найти ответ. Тебе нужно ходить к нему почаще.

— Я хожу раз в неделю. По крайней мере, стараюсь.

— А отчего? Оттого, что ты псих, этот... как его...

— Социопат? — предлагаю я, как всегда торопясь помочь человеку.

— Вот-вот, социопат! Это тот, кто вообще ничего не чувствует, да?

— Ну, мы с Фруде не используем этот термин как диагноз. Для этой цели он годится так же мало, как «психопат».

— Именно это я имела в виду, — оживляется Катрине. — Ты просто психопат!

— По большому счёту психопаты в классическом смысле этого слова встречаются разве что в голливудских фильмах.

— Хорошо, но ты наверняка сумасшедший. С тобой что-то не так. Помнишь, осенью...

— Что стряслось осенью.

— Бабушка твоя умерла. Я была дома, когда тебе позвонили.

— И что?

— У тебя не дрогнул ни один мускул, я видела своими глазами. Ты попрощался, положил трубку, я спросила, что такое. «Бабушка, — ответил ты. — Говорят, умерла». Именно этими самыми словами: «Говорят, умерла». Помнишь?

— Катрине, дорогая. Бабушке было полтыщи лет. И она очень болела.

— Да, но ведь ты никак не отреагировал. Ты что, ничего не почувствовал вообще?

— Почувствовал конечно.

— На вид не скажешь. О чём я и толкую.

— Реальное положение вещей таково, — говорю я и проникновенно глубоко вздыхаю, — реальное положение дел таково, что я хожу к Фруде разобраться со своими детскими проблемами. Если б так делали все, было бы замечательно. Но это не означает, что я нуждаюсь в экстренной госпитализации или что я представляю опасность для окружающих.

— Ты уверен? — спрашивает она с ухмылкой.

— «Уверенным» нельзя быть никогда и ни в чём, — говорю я, а сам вижу по Катрине, что грозу пронесло и худшее позади. Она продолжает улыбаться, чуточку асимметрично.

— Что она столько времени делает в ванной? — шепчу я с ужасом.

— Дуется.

И Катрине заходится смехом.

— Или того хуже, — предполагаю я. — Твоя мама страдает засороманией. Я забыл, как это называется точно, но я о таком читал. Они запираются в чужой ванной и спускают в толчок бумагу, полотенца, всякую мелочёвку, пока он не забьётся. Потом как ни в чём не бывало выходят, только что раскрасневшиеся.

Катрине ржёт:

— Всё ты врёшь! Они хоть пукают?

— Не знаю. Возможно. Женщина, о которой я читал, устроилась горничной в гостиницу и забила туалеты в ста с чем-то номерах.

— Так вот чем ты болеешь! — ухахатывается Катрине. — Признавайся!

— Насколько я знаю, это исключительно женская мания, — отвечаю я всё так же тихо.