Сюсаку Эндо - Скандал

До обеда мы успевали о многом поговорить. Несмотря на то, что Тосио учился на экономическом факультете, он хорошо знал литературу, и я до сих пор с ностальгией вспоминаю, как он мне тогда пересказывал «Путешествия Гулливера» и сказку про Ивана-царевича Льва Толстого.

– Знаешь ли ты, что представляет из себя человеческая душа? – как-то раз неожиданно спросил он меня. Для меня, маленькой девочки, это был трудный вопрос. – Душа человека состоит из множества комнат. И в самой дальней комнате, как у вас дома в чулане, скапливаются самые разные вещи. Но как только наступает ночь, эти запертые, позабытые вещи оживают.

Я вспомнила, что в нашем чулане вместе с сундуками и пыльным граммофоном лежат куклы моей старшей, замужней сестры. И среди них кукла с русыми волосами, которую когда-то давно папа купил в Германии и которую я не любила – ее большие глаза казались мне не столько красивыми, сколько жуткими, – поэтому она и отправилась в чулан. Я тотчас вообразила, как ночью, когда мы спим, эта кукла оживает…

– Значит, кукла, которая в душе, тоже по ночам оживает?

– Кукла в душе? Да! Она оживает и танцует. И является нам в наших снах.

От этого странного разговора мне стало не по себе. Я представила, что в моей душе прячется кукла со страшно вытаращенными глазами, днем о ней ни слуху ни духу, но как только наступает ночь, она оживает и начинает кружиться в танце…

В то время Тосио изучал теологию. Именно поэтому, объяснял мне, смеясь, уже после женитьбы, он с таким жаром пускался в разговоры о комнатах в глубине души, – надо признать, слишком сложные для меня. «Но ты слушала, буквально впившись в меня глазами!»

Вам, наверно, скучно читать об этих детских пустяках, но не зря я о них пишу. Я бессчетное число раз перебирала в уме эти ностальгические воспоминания, и сейчас мне кажется, что тот разговор стал поворотным моментом в моей судьбе. Поистине, в человеческой жизни нет ничего бессмысленного и случайного. Скоро вы поймете, почему рассказы Тосио оказали на меня такое определяющее влияние.

Через год после того, как Тосио стал моим домашним учителем, его призвали в армию. Даже я, ребенок, смутно понимала, что в то время чаша весов начала склоняться не в пользу нашей страны, вокруг царило мрачное настроение, и уже по тому, что на фронт отправляют студентов, можно было догадаться, что Япония проигрывает войну. Я не преминула спросить об этом маму, но она только вздохнула: «Даже студентов…»

Помните дождливый день, когда в парке «Сингу гайэн» состоялся парад? Да и сейчас иногда можно увидеть в кадрах хроники этих солдат, марширующих под дождем. И среди студентов в фуражках, с ружьями на плече, топающих по лужам, можно разглядеть Нарусэ.

Тосио зачислили в воинскую часть, расквартированную в Тибе. Через три месяца я вместе с мамой, старшей сестрой и с его приехавшим в столицу отцом побывала в казарме. Руки Тосио, одетого в какую-то безразмерную униформу, были обморожены, потрескались и сильно опухли. Помню, как жадно он ел приготовленные мамой суси, обхватив коробку этими опухшими руками. Но когда старшая сестра передала ему сборник стихов, о котором он просил, точно солнце выглянуло из-за туч – его лицо засияло от радости. Видно было, как он изголодался по печатному слову.

Нам разрешили еще три раза увидеться с ним, после чего его часть отправили в Китай. Честно говоря, когда в первый раз из Китая пришла открытка с печатью военной цензуры, я подпрыгнула от радости. Радовало то, что его не послали на южные острова в Тихом океане, где шли серьезные бои. Все знали, что Япония уже обессилена и на островах в Тихом океане американские войска начали яростное контрнаступление, а вот в Китае, как объяснил нам отец, обстановка поспокойнее. Появилась надежда, что Тосио в конце концов вернется здоровым и невредимым.

Как нам и хотелось, он все время оставался в Китае. Из младшего офицера-стажера стал младшим лейтенантом, и позже мы узнали, что за исключением нескольких небольших операций против партизан в больших сражениях ему, к счастью, участвовать не довелось. Открытки приходили редко, раз в несколько месяцев, как будто он вдруг вспоминал о нашем существовании, и тогда мы понимали, что он ведет довольно праздную жизнь. В то время, когда Токио день изо дня подвергался массированным ударам с воздуха и начались перебои с продовольствием, жизнь Тосио казалась нам завидно спокойной и благополучной.

На открытках он писал: «Вчера зарезали курицу, устроили с друзьями пикник на берегу реки», и тому подобную чепуху, и родные говорили, что теперь и не поймешь, где хуже – в тылу или на фронте. К счастью, его дом в Окаяме не пострадал, но наш сгорел, и мы были вынуждены ютиться во флигеле у родственников в деревне.