Борис Минаев - Мужской день

У меня – часто. Вот и тогда, после момента счастья, я вдруг обнаружил, что Колупаев прав. Мои руки от холодной воды совершенно задубели, ноги замерзли, и я начал мелко дрожать. Заметив это, Колупаев стал водить меня по двору кругами, держа за плечи. Но это не помогало. Я продолжал глупо хихикать и вытирать сопли. Тогда он усадил меня на край песочницы и сказал:

– Лева, сейчас ты убедишься, что на самом деле вокруг не холодно, а очень жарко.

Он снял мои перчатки и брезгливо, двумя пальцами отдал их мне, мокрые и грязные. Я сунул их в карман, а Колупаев, напротив, достал из своего кармана маленький стеклянный предмет – линзу, выпавшую из очков.

Колупаев поймал солнечный луч и направил маленькое солнечное пятнышко на мою ногу. Из ноги начал подниматься пар. Потом стало жарко. Потом я заорал благим матом:

– Ты что делаешь, гад? Ты что делаешь, Колупайский! Мне же больно!

– Ты хочешь идти домой? – нежно и ласково спросил меня Колупаев. – Нет? Тогда учти: только солнечный ожог может избавить тебя от переохлаждения и заболевания. Давай руку.

– Нет! – заорал я страшным голосом.

– Как хочешь, – равнодушно сказал Колупаев и спрятал стеклышко.

Я немного посидел, а потом немного походил.

Зубы мои по-прежнему стучали. Очень хотелось домой, в тепло. Но я пересиливал себя. Во-первых, мама будет страшно злая. Во-вторых...

Во-вторых, очень не хотелось уходить от этой весенней воды! С ужасом и восторгом, в который раз в своей жизни, я вдруг понял, что Колупаев опять оказался прав!

– Колупаев, а у меня будет настоящий ожог? – спросил я.

Он важно кивнул.

– А меня в больницу не повезут?

Он отрицательно помотал головой.

– А я согреюсь?

Он взглянул презрительно.

– Ну, поехали! – сказал я.

Я положил Колупаеву на коленку свою руку.

Рука торчала из короткого рукава почти до середины.

Колупаев направил солнечное пятнышко на запястье, чуть выше кисти.

Я молча ждал.

– Терпи! – сказал Колупаев.

Я зажмурился и стал ждать.

Вокруг меня сразу вспыхнули радужные пятна, как всегда бывает, когда зажмуришься на солнце. В этот раз они были какой-то невероятной величины, они плавали вокруг и то поднимались высоко, то ныряли глубоко вниз.

Руке стало больно.

– Терпи! – сказал Колупаев.

Радужные пятна вокруг стали носиться туда-сюда с бешеной скоростью.

– Не могу! – заорал я.

– Терпи! – заорал Колупаев.

Радужные пятна вспыхнули и зажглись в моей голове огромным костром!

– А! А! А! – заорал я, вырвал руку и стал бегать вокруг Колупаева, осыпая его проклятьям и ругательствами.

– Безмозглая скотина! – орал я. – Фашист! Ставишь опыты на людях!

– Тебе холодно? – спросил Колупаев.

– Нет! Нет! Нет! – заорал я.

Хотя зубы мои по-прежнему стучали, мне действительно перестало быть холодно. Я вдруг резко почувствовал тихую теплоту, которая открывается в промежутке между обжигающим солнцем и ледяной водой. Теплота была повсюду. Она была в ветре, который дул мне прямо в лицо. Она была в кучах грязи, которые высовывались из-под снега. Она была в кошках, которые как мертвые лежали на нагретом асфальте возле подъезда и грелись.

– Что с запрудой? – закричал я.

– Да! Что с запрудой? – закричал Колупаев.

Мы тут же прибежали на старое место, где Колупаев построил свой ДнепроГЭС.

ДнепроГЭС был тут как тут. Плотина, построенная Колупаевым, пока еще держалась под напором струй. Больше того, лужа, образовавшаяся возле нее, уже зажила какой-то своей жизнью. По ней медленно плавали здоровые, невесть откуда взявшиеся щепки, с краю из нее пила какая-то бродячая собака, прибежавшие из двадцатого дома дети пускали по ней кораблики.

Мы переглянулись с Колупаевым.

– Ну что? – сказал он.

– Ну что? – сказал я.

Мы подошли к запруде с разных сторон и несколькими точными движениями разрушили ее в двух местах.

Огромный грязный поток немедленно хлынул со страшной силой.

Собака захлебнулась и залаяла.

Малыши заплакали и побежали к маме, потому что их кораблик из бумаги куда-то унесло.

Щепки со страшной скоростью понеслись куда-то вдаль.

Вот это была запруда!

(В сущности, в этом и есть смысл запруд, если кто не понял, – вода как бы застывает, но зато потом течет со страшной силой.)

Щепки уносились все дальше и дальше.

Я побежал за ними, стараясь не упустить из виду. Только так можно было проследить течение потока.

Поток мощно перекрыл ближайший канализационный люк и вдруг повернул туда же, куда и все – вниз, к Рочдельской, к Трехгорке, к Москве-реке. Чем дальше мы с Колупайским следили за ним, тем быстрее и полноводней он становился.