Борис Минаев - Мужской день

– Я на дождь смотрю, – повторил я. – Вы что, мне не верите?

– Верю-верю! – сказала Ольга Алексеевна и еще раз заглянула туда, где второй или третий день падал бесконечный дождь. В подъезде было сумрачно, сыро и уютно. Вошел Серегин папа, шофер.

– Вы что тут делаете? – спросил он. – Зачем дверь держите? Случилось что-то? Скорую помощь ждете?

– Нет-нет! – сказал Ольга Алексеевна. – Мы на дождь смотрим!

– Чего-чего? – не понял Серегин папа. – А... Гуляете?

– Смотрим! – сказала Ольга Алексеевна.

Серегин папа тоже стал смотреть.

– Да... – сказал неопределенно. – Стихия!

Тут спустилась моя мама, в тапочках и в халате.

– Лева! – строго сказала она. – Ты сказал: пять минут.

– Сейчас-сейчас, – виновато откликнулась Ольга Алексеевна. – Тут дождь. Мы просто смотрим. Как он идет...

– А как он идет? – удивилась моя мама. И тоже стала смотреть, подойдя к нам поближе.

Тут с последнего этажа спустился студент. Никто не знал, как его зовут, потому что он переехал недавно.

Студент решительно направился к двери.

– Вы куда? – с ужасом спросили все мы.

– Я туда! – сказал он и захлопнул за собой дверь. И исчез в дожде.

– Ну ладно! – сказала моя мама. – Погуляли, и хватит.

– Ой, мне тоже пора! – спохватилась Ольга Алексеевна. А Серегин папа просто молча затопал наверх.

Но я открыл дверь и снова стал смотреть на дождь. За это время он изменился. Потемнел. Или позеленел?

Это люди включили фонари.

– Я еще посмотрю! – прошептал я. – А вы идите...

– Может, ему стул принести? – посоветовалась с мамой Ольга Алексеевна.

– Может, ему подзатыльник дать? – ответила мама. – Сколько можно мое терпение испытывать? Ну нельзя сейчас гулять, русским языком же сказала...

– Да ладно, пусть смотрит... Все-таки свежий воздух... – попросила вместо меня Ольга Алексеевна.

И я опять остался один. Вместе с дождем. Он как-то облегченно вздохнул и постепенно стал уменьшаться. А потом совсем уменьшился. Я натянул капюшон и вышел на улицу. Стемнело почти совсем – зажглись окна в нашем доме. Но дождя не было.

– Спасибо! – сказал я. Гулять мне оставалось, наверное, минуты две.

– Пожалуйста! – вздохнул дождь.

И под фонарем пробежала кошка. Быстрая, как жизнь.

Были раньше в Москве такие дома со сквозными подъездами. Входишь с улицы, а выходишь со двора. Очень удобно. Сейчас, правда, уже совсем их не осталось. Законопатили, забили.

Ну и так далее.

Не в подъездах счастье. Хотя – честно говоря – было даже очень удобно. Особенно для тех, кто из школы идет. Делаешь тут же сразу два дела – попадаешь в свой двор быстрее на пять минут – и заодно смотришь, как там люди живут.

Вот и в нашем дворе был такой старый дом со сквозными подъездами.

Стоял он тупой коробкой в начале нашей Большевистской со своими сквозными подъездами. Мама его не любила...

– Что за дом уродский, – говорила она. – И вообще, эта ваша Красная Пресня, одно название, а вообще пыль, духота, гарь, один сплошной каменный мешок... Ну просто вообще! И кто живет? Один рабочий класс, прости господи.

На что папа всегда спокойно молчал.

А я начинал с мамой ласково разговаривать.

– И ничего не каменный мешок. Вон какой сквер на Трехгорном валу огромный, в нем заблудиться можно. И Краснопресненский парк, гуляй не хочу. И революция здесь была. Даже две.

– Везде была революция, – упрямо отвечала мама.

– А здесь было две! – не сдавался я.

– Ну и что? – не сдавалась мама.

– Да ничего! – наконец обижался я и уходил в свою комнату.

– Ну вот и поговорили! – кричала мама мне вслед.

А я ужасно не любил, когда кто-нибудь обижал мою родину, мой народ, мою столицу нашей родины и Краснопресненский район столицы нашей родины со всеми его домами, улицами и переулками в особенности. Я начинал злиться, беситься и выходить из себя. Кричал, плакал и лез драться. И ничего со мной нельзя было поделать. Хоть врача вызывай.

Все в нашей семье привыкли к этой моей особенности. Например, если взрослые говорили о какой-нибудь заграничной тряпке, которую кто-то чудом достал, купил, привез и так далее:

– Это Франция?

– Нет, Германия.

– Ну как делают, а? Ведь умеют, а?

Я тут же высовывался из своей комнаты и говорил нехорошим голосом:

– Наши тоже умеют. Не надо, мама.

И все начинали смеяться.

– А тебя не спрашивают, – сквозь смех кричала мама. – Ты там сидел, и сиди!

– Я сижу, но все слышу, – говорил я нехорошим голосом.