Элис Сиболд - Почти луна

Холодный воздух из морозильника приятно освежал мое лицо. На подоконнике над стиральной машиной выстроились в ряд желтовато-коричневые бутылки, поставленные, чтобы взломщики не могли заползти в дом по-пластунски. А на краю стояли бутылки фиолетового стекла.

Я никогда не задумывалась о том, как режут тело, а только о свободе, что придет после разделки. Отвратительная реальность распиливания и свежевания никогда не занимала меня. Я мечтала о мгновенной вспышке, вздернутом носике из «Зачарованного», [19] «Зачарованный» («Моя жена меня приворожила») — знаменитый американский ситком 1962–1972 гг., в котором главная героиня колдовала, дергая носиком. волшебстве перехода от наличия матери к отсутствию оной. Если бы у меня был выбор, я предпочла бы не свежевать ее, а превратить тело из твердого в жидкое, а потом в газ. Испарить ее, точно воду. Чтобы она улетучилась из моей жизни и оставила все остальное нетронутым.

«Осторожнее, — говорила мать, — не то упадешь».

В одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет я заходила на кухню и склонялась над холодильником в поисках чего-нибудь съедобного. Внимательно разглядывать продукты я могла только тогда, когда считала себя в безопасности. В противном случае изображала, что еда ничего не значит, что мне нет до нее дела.

«Ой! Что это? Еда?»

Но с головой в холодильнике я была превосходной жертвой, и пока мать перечисляла мои недостатки: огромную задницу, «почти бабские» ляжки, обвислые плечи, как у «целлюлитной летучей мыши», которыми я непременно обзаведусь, если буду продолжать в том же духе, — я глядела на крошечную лампочку в холодильнике и думала: «Смогу я сюда залезть? Смогу спрятаться за коробкой с прессованным творогом и апельсиновым соком из концентрата?»

В холодильнике станет тихо, едва мать закроет дверь. Я смогу исчезнуть в нем.

Я смотрела в морозильник, на миллионы ледяных кристаллов, выросших на его стенках и укрывших два окорока и пирожки с постным мясом сверкающей ледяной норковой шубой. Краем глаза я заметила голубую миску «Пиджин-Фодж».

— Миссис Касл, не отнесете ее вниз? — услышала я просьбу матери, — Можете принести что-нибудь другое наверх.

Подойдя к карточному столику, я взяла миску. Рядом, на крючке в стене, висели тяжелые ржавые стригальные ножницы. Перевернув миску кверху дном, я с силой треснула по ней ручками ножниц, словно молотком. Голубые глазурованные черепки запрыгали по столу и полу.

Я не могла разрезать мать, поэтому подошла к ее телу и наклонилась к голове. Немного повисев над ней, развернула одеяла у ее лица. На меня уставились голубовато-молочные глаза. Зажав ножницы в правой руке, я вытащила ее серебристую косу и отхватила у самого корня.

В то время как моя мать лежала на полу всего в нескольких футах от меня, я села на нижнюю ступеньку лестницы и открыла старый коричневый холодильник, чтобы он светил на меня.

Я слепо хватала жестянки, не глядя на срок годности и старательно наштампованные этикетки. Срывала обветшалые крышки, бросала их на бетонный пол, где они крутились, точно медные тарелки. Затем, и только затем, увидев не раз использованную вощеную бумагу, я притормозила и нежно сняла первый слой с того, что лежало ниже. Шарики с бренди по рецепту моей бабушки из Теннесси. Или пекановые меренги, которые пахли жженым сахаром. Мы пекли их вместе, хотя ради собственной фигуры и здоровья матери мне приходилось регулярно рыться в холодильнике и выкидывать то, что мы напекли, притворяясь перед матерью, что раздала содержимое жестянок соседям, которые в ее путаных мыслях по-прежнему жили окрест.

Я взяла меренгу и раскрошила в руке. Золотистая пыль и толченые орехи осели на земле. Вечные увещевания использовать блюдце, не жрать как свинья, прикидывать вес и объем и воображать его на своей талии.

Первый раз я заболела — намеренно заболела — в восемь лет. Оружием была помадка. Я пошла на кухню и методично, как солдат, получающий пули в живот, съела целый противень сливочной помадки. Я болела два дня, и мать была вне себя, зато отец посмеялся. Он пришел домой, повесил пиджак на вешалку у двери, положил шляпу, на которой частенько менял обрезок пера, заткнутый за тесьму, на передний столик и повернулся к столовой.

— Что ты тут делаешь одна-одинешенька? — спросил он.

Меня заставили сидеть за столом, а мне хотелось лишь лежать и стонать.

— Она наказана, — пояснила мать, живо подходя к нему и забирая портфель из его рук. — Я приготовила сливочную помадку, и она всю ее слопала.