Дэниел Уоллес - Арбузный король

— Потому что твоя черепушка дает слишком большую течь, — сказал он.

— Именно, — сказал я. — Моя черепушка дает течь.

— И ты не способен делать простейшие вещи, — продолжил он.

— Так и есть, — сказал я.

— Например, читать, — сказал он. — Потому что тебя никто этому не учил.

— Но я умею читать! — крикнул я не подумавши.

— Игги Винслоу… — произнес Карлтон Снайпс торжественно, и Эл Спигл вручил мне пластиковый пакет с сотней арбузных семечек.

— Ты будешь королем, — сказал он.

И тут внезапно ожила болотная карга. Я не заметил, как и откуда в ее сухоньких темных ручонках вдруг появился арбуз, которым она запустила в меня с такой страшной силой, словно хотела укокошить на месте, и арбуз лопнул у самых моих ног, и я был весь облеплен его брызгами.

Они повернулись и ушли прочь, унеся с собой свет, а я остался стоять в темноте, держа в руках пакет арбузных семечек.

Я не знаю, что происходило в жизни твоей мамы до ее приезда к нам. Но я знаю, что ее сердце уже было заполнено. Чем оно было заполнено — любовью или, может, тоской, — я опять же сказать не могу, однако для меня в этом сердце все же нашлось немного места. Ее окружали толпы влюбленных мужчин; правда, почти все они любили ее вприглядку, не дотрагиваясь, лелея пустые надежды, как сказала бы моя мама. Но были и такие, кто дотрагивался, беря ее за руку или обнимая, — я видел это своими глазами. Я видел, как они приходили к ней, снова и снова. Мой отец говорил: «Чтобы узнать вкус пудинга, надо его попробовать». Они все хотели попробовать пудинг, отхватить от него кусок побольше, но я не думаю, что кому-то из них это удалось. По крайней мере, мне о таких случаях ничего не известно. Однако я замечал, что на обороте некоторых листов, которые мы использовали во время занятий, она рисует шеренги маленьких разбитых сердец, а также переплетенные сердечки или цветы, у которых вместо головок была все та же эмблема — разбитое сердце. Порой она была так увлечена рисованием, что не слышала, как я входил в дом, а при виде меня вздрагивала и удивленно говорила «Игги!», словно напрочь забыв про назначенный на это время урок.

Я только хочу сказать, что мысли ее были заняты другими вещами. То же самое творилось и со мной после того, как меня выбрали королем. Но ей лучше удавалось переключаться на наши занятия. Меня же словно заклинило, и одной из причин этого — я не говорю, что главной причиной, — была мысль: «Это случилось со мной потому, что я начал учиться читать». После той ночи дела пошли наперекосяк, я не мог прочесть даже хорошо знакомые мне слова. Неделей ранее мы освоили сочетание «тр» — «трактор», «треск», «требуха» и все такое, — и она даже наградила меня ценным подарком (это был чизбургер) за успехи в учебе, и вот теперь я тупо смотрел на эти буквы, как будто видел их впервые в жизни. «Попробуй еще раз», — говорила она, и я попробовал, но все без толку. В голове моей трещала требуха от напряжения, но треклятое слово, написанное на бумаге, оставалось непонятным. Я был готов расплакаться от досады, и в конце концов слеза капнула-таки на лист, как раз на букву «р».

— Игги, с тобой что-то неладно? — спросила она.

Я больше не мог сдерживаться и сказал:

— Похоже на то, мисс Люси.

Она не любила, когда я называл ее «мисс Люси», но все прочие твердили мне, что именно так я должен к ней обращаться.

— Может, обсудим твою проблему?

И я сказал:

— Да.

Она, конечно, знала об Арбузном фестивале. Я помню, как незадолго до того она вместе с прочими загадывала, сколько семян окажется в рекордном арбузе. При этом она веселилась, как маленькая девочка. И еще она вызвалась представлять на карнавале «Дочерей павших конфедератов». Вообще, без ее участия тогда не обходилась ни одна затея в городе. Но про Арбузного короля она услышала впервые — на эту тему наши не очень-то разговорчивы, — так что мне пришлось начать издалека, а закончил я рассказом про последнюю ночь, про людей в капюшонах и про болотную старуху, швырнувшую в меня арбузом.

Прежде я никогда не видел ее расстроенной. Хотя, понятно, я не мог похвастаться, что хорошо ее знаю. Она слушала меня не перебивая, с таким напряжением, что мне стало казаться, будто я говорю на каком-то чужом языке и она с большим трудом улавливает смысл. Я заметил, что она следит за моими губами — как во время уроков чтения — и недоверчиво покачивает головой, а когда я закончил, она довольно долго просидела молча, видимо не находя слов.

Наконец она заговорила: