Александра Созонова - Если ты есть

«Похоть очес», говорили они. «Похоть воображения». «Похоть праздно-мудрствующего рассудка». Одна похоть со всех сторон… Словно лепили человека не из глины, а из терпкого, липучего порошка похоти.

«В тебе сейчас говорит бес», — говорили они. Или: «Бесы с тобой хорошо поработали».

— Значит, я сама бес! — срываясь, кричала Агни. — Никто за меня не говорит! В жизни никто никогда за меня не говорил. Пусть лучше я буду бесом, чем марионеткой.

Ее жалели.

Больше всего ее смущала Танина уверенность, что все, отступающие от православных догматов, пойдут в ад. Миллионы атеистов. Миллиарды иноверцев. Неправославные христиане. Православные, но не воцерковленные, но — впадающие в различные ереси, но — дерзающие мыслить самостоятельно. Круг света все сужался, вплоть до резкого, узкого луча, в котором оказывалась Таня, ее окружение и ее авторитеты, все же остальное тонуло во мраке. Глубоко и горестно вздыхал из мрака Лев Толстой. Страдальчески горели напряженные глаза Лермонтова. Рыдал Блок.

Агни было строго-настрого запрещено общаться с поклонниками иной духовности: экуменисты, антропософы, йоги объявлялись служителями сатаны. (Ах, они прекрасные люди? А не прекрасные представляют для беса гораздо меньший интерес!) Полнота мироздания перекашивалась не в сторону Бога. Узкий путь, строгий набор догм, кучка спасенных, белый цвет спектра. А на противоположном полюсе, у князя с лучезарным именем — яростное многообразие мира, смешение красок, вер, языков, страстей, стихов, мыслей…

Прочнее всего они поссорились, когда Агни сказала, что такой малонаселенный и бюрократический рай ей понравиться никак не может. Что она, конечно же, предпочтет ад, там есть с кем общаться: Толстой, индийские мудрецы, Герман Гессе! Не говоря уж о том, что там же будут находиться ее друзья и бывшие возлюбленные…

Со дня крещения прошло полгода, а обращение так и не наступило.

Никто не шагнул навстречу из светлых небесных долин, не протянул руку, не вытащил из усталости и тоски. Никому она там была не нужна. И все, что доставалось ей от неба, — лишь горящие глаза Тани и тонкий голос ее за пением псалмов.

Весной подстерег очередной удар в личном плане. Не сильный, но выбивший на какое-то время из едва держащегося на холке судьбы седла.

Агни обрела друга.

Художник-график и оператор котельной, он был типичным представителем «второй», неофициальной культуры. Маленького роста, серьезный, темноглазый, с абсолютно лысым черепом. Картины его были невнятны. Переплетения черных и серых линий, световые пятна, неспокойные, пронзительные, словно прорвавшиеся из немоты слова, и не слова даже, звуки — сильной боли. Рисовальщик он был неважный, но его ценили.

С Агни они сошлись на разговорах.

Чем больше говорили, тем сильнее проступало внутреннее родство, О чем бы ни шла речь: о Боге, о борьбе, о юношеской любви к смерти, — натуры их, изголодавшиеся по пониманию, радуясь и горячась, твердили друг другу: «Да, да! И я — совершенно так же думаю и ощущаю, и я совершенно такой же!»

Особенно близким Агни был романтический остов его личности, столь редкий в наше циничное, расслабленное время. Словно и про него писал Гумилев:

Слова «подвиг», «слава» звучали в нем внятно, несмотря на маленький рост, хрупкость, болезненную тоску картин.

Он рассказывал, как в армии, протестуя против тупости и несвободы, дерзил начальству, смеялся над железобетонными строчками устава, загибался на «губе». И даже пытался повеситься на ремне во время одиночного караула.

Расставаясь на месяц-другой, они писали друг другу длинные письма.

Художник завидовал свободе Агни. Сам он работал сутки через трое, как большинство интеллигентных людей их круга. Трое суток — семье, быту, картинам. Сутки — под размеренное гудение котлов, во влажной духоте с круглогодично звенящими, выморочными комарами — чтению, уединенным размышлениям, встречам с друзьями.

Максимально достойный, более того, единственно достойный, как казалось ему до встречи с ней, — образ жизни. Закрепленный момент социального равновесия, при котором свинцовые сети государства не давят на грудную клетку, мешая дышать, не оплетают со всех сторон, искривляя, меняя человеческий облик, а лишь ограждают, съедают несколько не столь существенных степеней свободы… А Агни, кажется, удается вообще не чувствовать этих холодных сетей, проходить, проскальзывать, не задевая их, не содрогаясь от запаха постылого металла?