Ирвин Шоу - Растревоженный эфир

— Да. — Сэмсон провел громадной рукой по грубому, иссеченному ветром лицу. — Да. Он сделал это в лучшем для меня сезоне, потому что не любит меня. Лично меня. Он смотрит на меня свысока. И не трясите головой, Арчер. Этот сукин сын смотрит на меня свысока. В два раза моложе, а относится ко мне так, словно я — его приехавший из провинции племянник. Я это терпел. И готов терпеть и дальше ради престижа колледжа. Но мне нужна помощь. Мне некем его заменить. Есть О'Доннелл. — Тут Сэмсон начал озвучивать грустные мысли, которые роились у него в голове с того самого момента, как Эррес заявил о своем решении. — Но он не блокировал полузащитника с тех пор, как закончил среднюю школу. Опять же у него травмировано колено. Есть Шиварски, но моя мать пробежит сто ярдов быстрее, чем он. А когда речь заходит о командных сигналах… — Сэмсон с тоской вскинул глаза к потолку. — Поручить ему это дело — то же самое, что дать швейцарские часы обезьяне.

— Я очень сожалею, Сэмсон, — вздохнул Арчер, — но ничем не могу вам помочь.

— Вы могли бы поговорить с ним. Что вам стоит? Попытка не пытка. Парни говорят, что он к вам благоволит. Парни говорят, что во всем кампусе этот бесчувственный сукин сын может прислушаться только к вам. Попытайтесь.

— Он уже принял решение, — ответил Арчер. — Так что к субботе вам надо найти другого куортербека.

— Да. — Сэмсон поднялся и нервно хохотнул. — Только и всего. — Он взял шляпу. — В этом кампусе меня окружают враги, — пробормотал он, открывая дверь. — Очень им хочется выжить меня отсюда.

Даже декан вызвал Эрреса к себе и очень тактично попытался уговорить его вернуться в команду. Эррес был предельно вежлив, но не отступил ни на шаг. После разговора с ним декан очень расстроился и даже задался вопросом, а не теряет ли он связь с подрастающим поколением.

— Ко мне заходил этот дефективный редактор, — сообщил Эррес Арчеру на следующий день после разговора с Сэмсоном. — Сказал, что хочет быть объективным. Заявил, что готов предоставить мне место в газете, чтобы я обосновал свою позицию. Хотел, чтобы я объяснил, по его словам, мое предательство интересов колледжа, изложив истинные причины принятого мною решения.

— И что ты ему на это ответил? — полюбопытствовал Арчер. Эррес улыбнулся.

— Я сказал ему, что собираюсь податься в гомосексуалисты, а парни, играющие в футбол, не в моем вкусе. Меня не удивит, если он все это напечатает. Дай человеку возможность написать пару колонок, и он полностью утратит чувство реальности. Верность колледжу! — фыркнул Эррес. — Да ничего я этому колледжу не должен! Я плачу за обучение, сдаю все зачеты и экзамены, не бью преподавателей. А кроме всего прочего, надоел мне футбол. Игры еще ладно, но тренировки просто обрыдли. И если команда проиграет из-за меня пару игр, почему я должен из-за этого волноваться? Почему вообще кто-то должен из-за этого волноваться? У нас есть полузащитник, Сэм Росс, так он плачет в раздевалке всякий раз, когда мы проигрываем. Двадцать три года, двести семь фунтов — и пятнадцать минут хнычет, как младенец. Его место не в колледже, а в больнице. Однажды он полез со мной драться, услышав, как я насвистываю в душе после проигрыша. А эти разговоры, что футбол закаляет характер! Ты знаешь, укреплению каких черт характера способствует футбол?

— Каких? — с неподдельным интересом спросил Арчер.

— Жестокости, садизма, двуличности, — без запинки перечислил Эррес. — Я это понял задолго до того, как объявил Сэмсону о своем уходе. Я и играл-то в футбол только потому, что мне нравилось сшибать людей с ног. В прошлом году я сломал одному парню ногу, шел рядом с носилками, изображая скорбь, а на самом деле был очень доволен собой. Смотрел, как он кричит от боли. Хороший американский мальчик, которого учили, что в здоровом теле здоровый дух, который каждую субботу укреплял характер на футбольном поле. — Он бросил на Арчера насмешливый взгляд. — Как, по-твоему, я должен написать все это редактору?

— И все-таки, — слова Эрреса не удивили Арчера, который помнил, с какой холодной жестокостью тот крушил соперников, — я считаю, что ты должен написать в газету тактичное письмо, чтобы сгладить возмущение.

— Да пусть возмущаются, — отмахнулся Эррес. — Это не их дело.

— Вик, — медленно начал Арчер, несогласный с позицией юноши, — до определенного предела самоуверенность молодости вполне приемлема, даже желаема. Она являет собой независимость души, мужество, веру в себя. Но, переваливая этот предел, она превращается в тщеславие, жестокость, пренебрежение к окружающим. Это грех гордыни, Вик, возможно, самый худший из всех.