Ирвин Шоу - Растревоженный эфир

— Мы собрались здесь, чтобы чего-то добиться, — возвестил Льюис, — а сделать это мы можем лишь одним способом: говоря друг другу правду. Вот я и хочу сказать следующее: мне не нравится то, что я слышал с этой трибуны, и мне не нравятся люди, которые сидят на этой сцене рядом со мной.

Зал затих, и Арчер почувствовал волну раздражения, накатывающую на сцену. Удачная завязка, профессионально отметил он, Льюис нагнетает напряжение и разом захватывает внимание зрителей.

— Мы все в одной лодке, — Льюис сдернул очки и потряс ими в воздухе, — и наш единственный шанс — сплотиться, чтобы объединить усилия для ответного удара, а здесь я услышал лишь сеющие рознь истерические вопли да предложения встать на колени, сдавшись на милость победителя. Если бы ораторов выбирала другая сторона, там не смогли бы найти лучших кандидатов. — Он вновь водрузил очки на нос, его брошенный в зал взгляд переполняло презрение. — Сначала вы узнали от одного господина, что он не коммунист и всегда выступал против коммунистов. И это говорил человек, который, по его собственным словам, первым пострадал за свою так называемую либеральную деятельность. Кто тянул его за язык? Какой цели служат его слова? Или он думает, что таким образом он защищает право на свободу речи, или право на личные партийные убеждения, или право творческой личности публично высказывать все, что приходит ей в голову? Или он думает, что сможет спасти свою шкуру, пожертвовав одними и заставив других присоединиться к этой безумной охоте на ведьм, от страха присягнув на верность? На верность чему? Конституции Соединенных Штатов, принципу жить по совести или недальновидной, отвратительной доктрине страха и ненависти, которая сегодня утверждается во всей стране и которая затянет нас в войну и заткнет нам всем рты? Неужели он действительно думает, что спасет свою шкуру, содействуя этому бесстыдному плану? Или он считает, что благодаря сегодняшнему признанию завтра его агента везде встретят с распростертыми объятиями, чтобы сказать, что его клиент снова взят на работу, что ему повышен гонорар, что теперь он образец для подражания? Вы знаете, и я знаю, даже если он и его агент не в курсе, что такому не бывать. Его вышибли, потому что год назад он посмел заикнуться о свободе личности, и он останется за воротами до тех пор, пока мощная волна протеста не заставит отступить нынешних реакционных хозяев радиоиндустрии. Вот тогда им придется вновь взять его на работу вместе с остальными. А если сегодня не поднять эту волну, то придет время — и ждать, доложу я вам, осталось недолго, — когда Вудроу Бурк окажется в концентрационном лагере бок о бок с людьми, которыми сегодня он с такой легкостью готов пожертвовать. Он может семь дней в неделю говорить, будто всегда выступал против коммунистов, но никто не будет его слушать, никто не шевельнет ради него и пальцем, и ему придется доживать свой век за колючей проволокой.

Арчер коротко глянул на Бурка. Комментатор сидел на краешке стула наклонившись вперед, открыв рот, словно желая что-то выкрикнуть, медленно сжимая и разжимая кулаки.

— И если кто-нибудь полагает, что это пророчество — плод моего воспаленного воображения, для него нет никаких оснований, позвольте напомнить этим неверующим о том, что произошло всего несколько лет назад с такими вот либералами, как Вудроу Бурк, в стране под названием Германия. Пусть мистер Бурк проведет аналогию между собой и джентльменами его калибра, его профессии, которые отстаивали идеи нацистов на радио и в газетах, которые разрушали союз сил, противостоящих Гитлеру в тридцать первом и тридцать втором годах.

Германия, думал Арчер, ссылками на Германию, похоже, можно доказать что угодно.

— В одной лодке мы все оказались благодаря нашим врагам, — с торжествующей улыбкой заявил Льюис, — нравится нам это или нет. А теперь мы или должны грести вместе, или нас выбросит на скалы. Третьего не дано. Что же касается предложения нашего друга-агента… — Льюис иронически поклонился в сторону Крамера, который обильно потел и явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Я не думаю, что нашему собранию следует уделять много времени его аргументам. Мистер Крамер, по его собственному гордому признанию, заинтересован только в долларе…

— Марвин, сладенький, это уж перебор, — прошептал Крамер, вытирая лоб платком.

— Мистер Крамер, — Льюис проигнорировал реплику агента, — ради доллара готов на все, и в тиши своего кабинета он советует клиентам идти на все ради доллара: выйти из всех организаций, никогда не высказывать своего возмущения, по первому требованию послушно призывать к войне, распроститься со всеми правами американского гражданина. Если кто-то разделяет эти феодальные взгляды на творческие профессии, я советую ему подняться и идти домой. Ничто из того, что я собираюсь сказать, не будет представлять для него ни малейшего интереса.