Маша Царева - Красотка для подиума

– Каком бале? – непонимающе спросила я.

– Скромная вечеринка на пятьсот персон в замке одной моей знакомой, – с милой улыбкой объяснила Амалия.

Мои глаза округлились, когда она сказала «пятьсот».

– Я хочу, чтобы вы вдвоем открывали бал. Ты и Ева. Но, как я уже сказала, это мероприятие благотворительное. Никакого гонорара вы не получите.

Она выжидательно смотрела на меня.

В возбуждении я схватила ее за руку:

– Конечно, я согласна!

До благотворительного бала оставалось почти две недели. Работы у меня не было. Но и развлекаться на полную катушку я не могла, хотя приглашений на вечеринки было хоть отбавляй. Я старалась высыпаться, бегала по утрам, пила сельдерейный сок – и все для того, чтобы на балу по внешним параметрам обскакать Еву Сторм и доказать Амалии, что я буду достойно смотреться на месте вышедшей в тираж голландки.

В Париже у меня появилось много новых приятелей, некоторые даже претендовали на статус «лучший друг». Попадались и те, кого я допускала до своей постели. Но с мужчинами мне не везло – это факт.

К своим восемнадцати годам я умудрилась переспать с тридцатью двумя мужчинами, и воспетого сентиментальной литературой «одного-единственного» среди них так и не нашлось. Не могу сказать, что я очень от этого страдала. Любовь со всеми ее составляющими была для меня скорее чем-то машинальным, нежели жизненно необходимым.

Но однажды все изменилось. Как это обычно и бывает, любовь застала меня врасплох.

Произошло это в одном модном ночном клубе, куда меня пригласил шапочный знакомый – мелкий ресторатор итальянского происхождения.

Там-то, в прокуренном аквариуме пошловатой дискотеки, за одним из дальних столиков я вдруг заметила человека, который одним своим взглядом заставил мое сердце сорваться с места и совершить сложный акробатический кульбит.

Его звали Майкл Берсенев. Он говорил по-русски довольно бегло, но с чудовищным акцентом (впоследствии выяснилось, что его дед был сибиряком). Если честно, я обрадовалась и этому (но виду, естественно, не подала) – в последнее время я все реже и реже слышала родную речь, а с английским никогда особенно не дружила, что уж говорить о французском.

Он не принимал участия в бурлящем веселье. Одиноко сидел за столиком, спрятанным в нише, и пил белое сухое вино. Когда мой приятель, ресторатор, представил ему меня, у скучающего Берсенева, что называется, загорелись глаза. Я это сразу просекла.

Майкл Берсенев предложил «прекрасной Анастезии» присоединиться к его скромному обществу. Я сразу же согласилась – несмотря даже на то, что он перепутал мое имя. И у меня была довольно веская причина – этот Берсенев был невероятно, демонически красив.

Я смотрела на него как зачарованная.

Уж каких только мужиков я не повидала! Взять хотя бы идеальных по всем параметрам манекенщиков, со многими из которых я поддерживала более чем близкие отношения (а что, надо же как-то развлекаться во время бесконечных примерок и фотосессий; классный секс с идеальным мужчиной – чем не развлечение?). Но никто из этих эталонных красавцев не нравился мне по-настоящему. Все они казались мне вылепленными по одному шаблону.

Что же касается моих личных роковых мужчин – я имею в виду Данилу и поэта-буддиста Ра, – они ни в какое сравнение не шли с этим Берсеневым.

Все дело в том, что он был настоящим.

На вид ему можно было дать лет тридцать пять – сорок. У него было смуглое породистое чуть удлиненное лицо, густые темные брови, всегда немного прищуренные – как у улыбающегося человека – глаза и плотно сжатые, четко очерченные губы. Его нельзя было назвать холеным – к буйным черным чуть вьющимся волосам Майкла явно не притрагивалась рука модного стилиста. Но именно в этом и была его изюминка. И еще – от него пахло морем. Именно морем – честное слово! Как будто бы он искупался, а душ принять не успел.

И я, которую окружающие считали нагловатой (и даже хамоватой), вдруг почувствовала себя двенадцатилетней стеснительной девочкой.

Обычно у меня не возникало коммуникативных проблем с мужчинами. Вокруг меня постоянно кучковались какие-то типы большей или меньшей степени подозрительности. Мне оставалось только инертно выбирать. Но в тот вечер что-то изменилось во мне, и я даже не представляла, о чем с ним заговорить. Почему-то мне не хотелось показаться дурой. И почему-то мне вспомнилась давно позабытая французская кондитерская, где вероломный Данила откармливал меня молочным желе. Тогда я тоже стушевалась и чувствовала себя полной идиоткой.