Кэтрин Хайд - Заплати другому

– Мам. – Арлин не желала слушать того, что он скажет дальше, но язык не повиновался попыткам предотвратить неизбежное. – Мам. Уже больше года прошло.

– И что?

– Он не вернется.

А она так старалась уберечь дом от грязи этих слов, даже в самых глубинах уставшего разума не держала их, даже в четыре часа бессонного утра. И вот они прозвучали, и понадобились крайние средства, чтобы отбиться от них.

И Арлин сделала то, чего не делала никогда. Никогда за все двенадцать лет: подняла руку на собственного сына и наотмашь ударила тыльной стороной ладони по губам. Пыталась удержать руку, еще не достигшую цели, но было уже бессмысленно, а может, сигнал от мозга вовремя не прошел.

Сын глянул на мать с укоризной, ни хворостиночки не подбросив в разгоравшийся костер стыда, пламя которого уже грозило сжечь ее заживо.

Никогда больше не ударит она Тревора, клялась себе Арлин, никогда.

И тут же, обратив все к худшему, не в силах справиться со стыдом, круто развернулась и бросилась прочь, оставив его одного.

От дыма слезились глаза. Так случалось каждую рабочую ночь в ее жизни и не прекращалось с тех пор, как вернулся домой один только грузовик – на каком ни поездить, какой не продать, но за который надо платить по полной.

Конвей Твитти [16] Конвей Твитти (наст. имя Гарольд Ллойд Дженкинс, 1933–1993) – американский певец и композитор, один из наиболее популярных исполнителей кантри в 1970-1980-е гг. орал в динамиках музыкального автомата, что ей ничуть не нравилось и еще больше портило и без того гнусное настроение, лишь иногда становилось легче: рев перекрывался громкими голосами да звоном пивных банок.

Звяканье бутылок, запах алкоголя – каждую ночь то был один крохотный шажок от всего, что она могла себе позволить. То и дело ни с того ни с сего пивной дух бил струей в нос, холодным слизняком заползал в рот, такой настоящий, осязаемый, что и не выдумать. Двадцать дней уже творилось такое, и каждая следующая ночь, казалось, давалась труднее, чем прежняя.

Половину этого времени она звонила Бонни в три часа утра, пробуждала от крепкого сна, и Бонни ворчала: «Детка, бросай эту чертову работу». Только Бонни легко было говорить, а где, скажите на милость, Арлин другую отыщет?

До чертиков расстроенная всей этой катавасией, она бешено злилась на себя за то, что выместила зло на своем мальчике.

Драчливость могла и теперь ей в кровь войти, как собаке, загрызшей первого цыпленка и возымевшей к тому вкус. Ведь всякий раз, когда горлан-деревенщина с бородой и татуировками по всему телу склоняется в проход и похлопывает ее по попке, рука так и норовит забыться еще разок: только на этот раз удар по морде был бы отрадой. Она то и дело бросала взгляд на часы, надеясь улучить минутку и, освободившись, позвонить Тревору, пока тот не уснул, но минутка такая, похоже, и не думала наставать.

И, если еще раз придется орать, чтобы ее расслышали в этом гаме, если еще разок придется просить, чтоб снова проорали заказ, только чтоб расслышать его ничуть не лучше, чем до того, ну, тогда она просто не знает, что сделает. Хотелось бы знать, что она вытворит, только на самом-то деле – ничего не поделаешь.

Годы назад еще может быть. «Возможности» было не таким уж бесполезным словцом. А теперь есть мальчик, о нем думать надо. Убить себя, убить кого-то, рявкнуть боссу, чтоб катился подальше, – всего этого в ее меню уже много лет нет, может, и навсегда ушло. Ей бы и одной работы хватило, если бы не этот чертов грузовик.

А потом она лопухнулась с заказом для девятого столика. «Бад», «Курз» [17] Сорта пива. , какая им, к черту, разница, этому сборищу нерях, слишком пьяных, чтобы вкус-то почувствовать?

Она спряталась за спину Мэгги, сказав, что, подходящее на то время или нет, но у нее перерыв на пять минут. Ей жутко не нравилось работать с Мэгги, по сути милой и приветливой девушкой, всегда готовой помочь. Мэгги была здоровенной, неуклюжей дылдой с потешной фигурой, ее никому не хотелось ущипнуть, и на долю Арлин доставалось больше вольностей, от которых ей приходилось чаще увертываться и отбиваться.

Звонила она из кухни, ошарашивающей магистрали со снующими туда-сюда телами, обычно одними и теми же немногочисленными телами, ни одному из которых (не то что ей!), казалось, и дела не было до мерцающего жара над плитой или запаха шкворчащего масла.

Тревор ответил после четвертого звонка, еще немного, и у нее сердце остановилось бы.