Елена Чижова - Орест и сын

Чибис глядел на деда, как будто ждал помощи. Снимок, явившийся чудом, открывал другой путь. На этом пути тайна становилась мужской. Она сама сказала: там — одни мужчины, много, целая стена. То, что скрыла бабушка, можно разузнать через деда. “Мы должны попробовать еще раз. В прошлый раз ты была одна, и ангелы сумели подменить”. Инна слушала, не смеясь. “Я пойду с тобой и буду свидетелем. При мне они не посмеют”.

Колыбель качалась, захватывая все выше, словно чужая сила раскачивала Чибиса, не давая опомниться. Еретическая правда не требовала доказательств. В этой колыбели они лежали вдвоем, как два продолговатых камня, закутанных в белые пеленки. Обмирая, он поднял руку и коснулся ее лица. “Ду- рак!” — Инна отшатнулась.

Решительно шагая, она пыталась представить себе кусочки клеенки. Привязывают прямо к младенцу. По телевизору показывали детектив — сцену в морге: труп с клеенчатым клочком на ноге. “Интересно, — она думала, — тети-Лилиным, которые родились мертвыми, успели привязать?”

Перейдя линию, Инна свернула на Средний проспект. На тротуаре напротив кондитерской стояла белая машина. Прохожие обходили стороной. “Соседи, соседи вызвали…” — какая-то старуха говорила громко. Из ближней па-радной выступила процессия: два санитара тащили тяжелые носилки. На них лежал серый брезентовый мешок. Водитель вылез из кабины и распахнул дверь. Молодая докторша, зажимая нос платком, забиралась на переднее сиденье. “Совсем с ума посходили… Чего в неотложку-то звонить? Есть же специализированные”. — Она хлопнула дверцей.

“Кто-то умер”, — Инна отметила безучастно. Снова тошнило, и кружилась голова. “Надо что-то съесть”, — проводив взглядом отъезжающую машину, она свернула в кондитерскую. Две старухи вошли следом. Они были одеты как-то странно: распахнутые пальто поверх затрапезных халатов.

“Ой, не дай бог! Такая смерть…” Инна прислушалась. Старуха, встречавшая неотложку, давала объяснения. Другая прихлебывала из чашки, неопрятно подтирая рот. “Как представишь, один, на полу, почитай, целую неделю…” — она сокрушалась сочувственно. “То-то и оно! Один как перст. И за гробом — некому. Так и прожил жизнь — пустоцветом”. — Первая поджала губы, распространяя осуждение на всю прожитую жизнь. “Зато — уче-еный”, — ее товарка восстанавливала невидимую справедливость. “Это — да”, — старуха согласилась охотно. Ученость, признанная посмертно, не вызывала зависти. “Врачи-то как приехали, я и заглянула. Гря-язь… Клеенка рваная, банки из-под консервов… Так-то сосед был ничего, приличный. Здороваться, правда, забывал. Бывало, скажешь: здрасьте. Зыркнет, как петух — голову набок, а потом ничего, поздоровается”. — “Профессор, что ли?” — другая переспросила понятливо. “Вроде того, — старуха ответила не очень уверенно. — Правда, на вид неказистый — хлипкий какой-то. Портфельчик тоже рваненький. Вот у нас на втором — ни дать ни взять чистый профессор: Мария-дворничиха говорила, всегда первым здоровался. Тоже помер. А этот ходит, ходит с портфелем… Но книг у него! Я-то, не будь дура, зашла с милицией. Встала так скромненько, будто понятая. Уж я закон знаю: у них положено. Давно заведено. Теперь, конечно, не то. Раньше по полночи сидели. А этот, нынешний, и глядеть не стал. Чиркнул в бумажке. Но кни-иг! Чего они в этих книгах читают? Все умными хотят помереть… Полка на полке: так, так и так. — Старуха чертила руками. — Я еще, думаю, надо глядеть в оба, а то врачи эти — тоже интеллиге-енты. Раз-два — и в сумочку. Долго ли книжку-другую прибрать!” — “А, пусть бы и брали. Нет же у него никого. Кому достанется?” — “Не-ет, — старуха ответила важно. — Пока жив — пользуйся, помер — все государственное”. — “Ну да, ну да”, — товарка поддержала испуганно. “Ты-то должна его пом- нить! — старуха вроде спохватилась. — Сюда часто заходил. Бородавка еще агромадная. Чисто картошина — на полгубы”. Другая закивала.

Инна вспомнила смутно. “Неужели — ученый?” В памяти осталась бородавка и скомканный грязный платок.

“Вот я и говорю: захожу, вижу, на кухне санитар ихний тетрадку какую-то листает. Увидел меня, положил. Потом уходить-то стали, я — в кухню. Тетрадку эту прибрала: вдруг, думаю, чего важное. Может, родственники какие записаны — хоть позвонить, сообщить… Человек же… К себе пришла — полистала: глупости одни ученые. Про родственников ни слова. Надо бы вернуть, думаю, а потом, думаю, чего возвращать-то: тетрадка — не книжка. Не велика ценность — небось не продашь. Мне-то тоже не нужна: выбросить надо”. Старуха сунулась в карман, достала и пихнула на подоконник. Товарка не взглянула.