Елена Чижова - Орест и сын

Боль в сердце тускнела. “Эх!” — Орест Георгиевич вспомнил о выходке с чернильницей. Грубо и глупо. Над входом в улицу Пестеля высился стеклянный купол. “Павел смолчал, не напомнил… Черт бы побрал его великодушие! Но в чем-то он все-таки прав: нервы ни к черту. Если попаду к врачам — миндальничать не станут…” Вдобавок близкое обсуждение на кафедре — что-то вроде разлития желчи. Все-таки Павел связан дружбой. Наблюдать за его лицом. “Если скажу не так, проявится”.

Орест Георгиевич заметил, что думает о Павле как о сообщнике. Непонятно, с какой стати. Павел сказал: к себе надо — снисходительней. Не сцепление неслыханных бед — цепочка несчастливых обстоятельств, которую, взявшись за звенья, требуется разъять. Он сплел пальцы и дернул.

Подходя к парадной, Орест Георгиевич ни с того ни с сего вообразил, что попросят снять рубашку. Как будто и вправду шел к докторам.

Он постучал и, дождавшись, когда откроют, помедлил, но подал знак. Прямоволосый смотрел почти безучастно: то ли не узнавал, то ли следовал их дурацкому ритуалу. Наконец он отступил. Орест Георгиевич вошел в квартиру.

Занавес в гостиной задернули во всю ширину. Здесь не было ни души. Из дальнего угла доносились голоса, приглушенные складками. Навстречу никто не вышел. Орест Георгиевич приподнял лазоревую ткань, подошел к угловой двери и прислушался.

“Что до меня, — говорили старческим голосом, — я положительно думаю, что вопрос о бессмертии следует отделять от вопроса о смерти. У нас же почему-то считается, что смерть — необходимое и достаточное условие бессмертия, которое получают… — голос усмехнулся, — как пайку”. — “Вы хотите сказать, что сама по себе смерть не влечет за собой бессмертия?” — вступил другой голос. Орест узнал Павла. “Смерть вообще ничего не влечет. Сама по себе она — последнее в ряду земных обстоятельств и с этой точки зрения всегда имеет причину. Уж я-то знаю. Нагляделся!” — старческий голос рассуждал неторопливо. “Но что же делать с извечным человеческим желанием? Человек, черт бы его побрал, желает достичь бессмертия. При определенных обстоятельствах ради этого он соглашается умереть”, — Павел возражал горячо. “У вас ангельский подход, — тон собеседника был абсолютно серьезным. — У меня же — подход старика. Но поскольку старик есть падший ангел, значит, по известному логическому закону, у нас с вами могут обнаружиться точки пересечения”. В ответ Павел засмеялся ласково. Орест Георгиевич застыдился своей нарочитой медлительности.

Дальняя комната, в которую он входил впервые, больше напоминала приемную, нежели жилое помещение. В отличие от гостиной, она была обставлена со старомодной тщательностью. Три черных кожаных дивана стояли у самого входа — покоем. На одном, кинув руку на глянцевый валик, сидел Павел. Орест оглянулся, ища его собеседника.

В углублении капитальной стены на месте дровяного камина был устроен электрический, внешне напоминавший старинный. С обеих сторон его окружали изящные колонны, по виткам которых ходили холодноватые отсветы. Темный экран отодвинули в сторону, к сбмому, на одну ступень, возвышению — там стояло глубокое вольтеровское кресло. Оно было затянуто холщовым чехлом. В кресле утопал старик. Лицо, скрытое в полусвете, поражало мертвенной бледностью. В остальном Орест не нашел ничего необычного: залысина, высокий лоб, близко посаженные глаза.

Старческая рука потянулась к настольной лампе, контурами похожей на керосиновую — высокий рожок и плафон, изукрашенный тончайшим золотым узором. Старик повернул рычаг, словно подкрутил фитиль. Подхватив под локоть, Павел подвел и представил: “Прошу любить и жаловать: мой друг Орест Георгиевич. А это, — поклон в сторону кресла, — доктор Строматовский”. — “Вы — врач?” — все-таки Орест Георгиевич не скрыл удивления. “Ожидаете невнятной латыни и обращения коллега? Увы! Официально я считаюсь доктором химии, но, говоря между нами, числю себя по ведомству генетиков. Слыхали о слугах этой продажной девки?” — Строматовский улыбнулся тонко. “Приходилось”, — Орест Георгиевич отвечал понятливо. “Дай бог, — Павел подхватил беседу, — чтобы у всех продажных девок были такие преданные слуги. Я бы сказал — рыцари”. Он воздел указательный палец. “Рыцари со страхом и упреком, — Строматовский проворчал недовольно. — Вы ведь тоже естественник?” — доктор менял тему. К собеседнику он обращался с церемонной дружелюбностью. “Химик”, — Орест Георгиевич решил быть лаконичным. “И что же, достигли успехов?” Орест Георгиевич пожал плечами неопределенно.