Елена Чижова - Орест и сын

Беседа начинала новый виток. Павел поднялся и подошел к камину. Красные электрические зигзаги высветили коллаж, висящий на стене выше колонн: высокая башня, увенчанная звездой.

“К сожалению, в этом смысле наша эпоха — не из лучших, — старик продолжил неторопливо. — Ее истина соткана из противоречивых заблуждений. Те, кто живет в настоящее время, — непримиримые враги. Одни проклинают нынешнюю власть, другие ей верно служат, считая незыблемой и вечной. И то и другое — заблуждение. Однако в их противоречии можно нащупать нечто общее, я имею в виду — сам предмет. Власть — вот ключевое слово. Впрочем, сложные вещества — не область ли ваших собственных изысканий?” — “В таком случае, — Орест успокаивался, — рискну продолжить: заблуждения — насыщенный раствор. Поставьте на огонь, и стенки покроют крупицы истины”.

Смеясь, старик растягивал рот по-лягушачьи. “Видите, вот мы и условились: мой петух — аналог вашей реторты. Впрочем, вы — точнее. В поисках истины главное — огонь. — Теперь он не смеялся. — Но в этом-то и проблема. Поди-ка разведи его под сердцем! — Лягушачья шкурка сморщилась. — Боюсь, это под силу лишь молодым”.

“…Но, как ты тепл, то изблюю тебя из уст моих”. — Хозяин, сидевший

в углу, поднялся и поднес металлический шар на ножках. Снизу они повторяли форму лап, сверху заканчивались миниатюрными головами. В полумраке Орест Георгиевич всматривался, любуясь: лев, медведь, кажется, барс и еще один,

с рогами, — звериные головы по всем четырем сторонам. Из бока шара был выведен кран с поворотным ключом. Снизу крепилась спиртовка, которую хозяин, чиркнув спичкой, разжег. Синеватый болотный огонек забился под днищем.

“Беда в том, — Строматовский смотрел в огонь, — что обе стороны действуют односторонне и этим самым впадают в методологическую ошибку. Одни стоят за то, что систему нужно разрушить, другие силятся найти способ удержать ее в прежних рамках любой ценой. Выдумывают всяческую ерунду вроде Продовольственной программы и, кажется, сами в это верят… Кстати, о Продовольственной программе: помните несчастного фараона, которому приснился сон про семь коров?” — старик свернул в сторону неожиданно.

“Да, что-то такое… Сначала семь полных, потом еще семь, но тощих…” — Орест Георгиевич припоминал. “Вот-вот. В фараоновом сне тощие пожрали полных. Сновидец пришел в недоумение и обратился к волхвам. Увы, те не сумели объяснить. В конечном счете вмешался Иосиф и свел всю историю к плодородным и неплодородным годам. Этим объяснением правитель охотно удовлетворился и приказал закладывать зерно в житницы, — как говорится, впрок. С сельскохозяйственной точки зрения решение верное, но с точки зрения будущего системы все закончилось довольно печально…”

“Немного грога?” — Хозяин приподнял крышку шара. Тяжелый гвоздичный запах хлынул через край. Чистые грани стаканов вспыхнули багровым. Густая жидкость обожгла губы. “Моего отца расстреляли, когда мне было, кажется, тринадцать”. — Мускулы под глазами дрогнули. “Кажется? Простите. — Строматовский коротко взглянул на Павла. — Да, да, понимаю… Конечно, ни времени, ни места смерти... В советской трагедии все приносят вестники, — он говорил печально. — Что-то нарушено в механизме. Из всех античных единств осталось одно — единство действия”. — Он провел сухой рукой по лицу.

“Я хочу сказать, — Орест Георгиевич выпрямил спину, — что сын расстрелянного не может рассуждать непредвзято. Эту цепь просто так не разомкнуть”. — “И все-таки ваш отец оставил рукопись”. — “Да, это правда. В ней — свидетельство его заблуждений. Наверное, они характерны для его поколения, но я, его сын, не могу разглядеть в них истины”. Руки, сведенные в замок, распались.

Павел приблизился и подал рукопись. Все это время она лежала на каминной полке. Орест Георгиевич принял. Пальцы разглаживали края — непокорные листы сворачивались в трубку. Четыре пары звериных глаз безучастно смотрели по четырем сторонам света. “Я думаю, отец отдавал себе отчет в том, что заблуждается. Во всяком случае, он собирался сжечь”. — “Но после все-таки сшил”, — Павел возразил настойчиво.

“Ваш отец нащупал главное: узкое место всей системы. Он почувствовал совершенно отчетливо: судьба, преследующая страну, требует создания нового человека. Человек ветхий создан по образу и подобию. Иными словами, умеет отличать Добро от Зла. С новыми задачами он не справится — эта нечеловеческая система не по нему”. Склоняя его к сотрудничеству, Павел говорил обратное: ратовал за возвращение к советскому энтузиазму. Похоже, Орест думал, Павлова песня — для новичков. Сейчас они заговорили серьезно — не иначе, обдумали и сочли его достойным.