Елена Чижова - Орест и сын

“Вот-вот, — Павел подхватил, — как вступление в партию. Никто никого не заставляет”. — “Ну, в партию-то как раз…” — “Брось! — Павел поморщился презрительно. — Тот, кто действительно не хочет…” Орест опустил глаза.

“Позвольте, — старик вернулся к рукописи, — я предвосхищу ваш следующий вопрос: вы хотите узнать, почему, воспользовавшись заметками вашего батюшки, мы не можем продолжить расчеты сами? Увы, наш круг слишком узок. В нем нет настоящего химика, владеющего современным научным аппаратом”.

“А вы?” — Орест Георгиевич обратился напрямик. “В сравнении с вами я — алхимик. Могу сформулировать задачу, но не умею решить. Ваш отец, похоже, пошел дальше — сумел сделать решающие наброски. Для таких, как мы с ним, система стала пилой: отхватила нас, как сук, на котором сидит. Мне, в сущности, повезло в одном: меня они взяли позднее. Но все равно на все их глупости у меня ушло двадцать лет. Срок нешуточный — за это время наука ушла далеко вперед. Во всяком случае, мне не догнать”.

“Не понимаю. — Орест Георгиевич хмурился. — Вы, пострадавший от системы, желаете ее спасти?”

“Когда я говорю о заблуждающихся, — Строматовский поднял стакан, — из этого скорбного списка я никак не исключаю себя. С рациональной точки зрения мои мечты безумны. Но в том-то и дело, что истина чуждается разума, во всяком случае моя”. — “Что до меня, боюсь, я принадлежу другому поколению и не могу сочувствовать вашим мечтам”. — “Поверьте, это не так, — голос Строматовского увещевал. — Если разрешите, я с легкостью докажу вам обратное”. — “Извольте”. — Орест Георгиевич выпрямил спину.

“У вас ведь, кажется, есть дети?” — доктор осведомился заинтересованно. “Да, дети… То есть сын”. — “Я задам вам один вопрос, а вы постараетесь ответить мне правдиво. Идет?” — тон Строматовского стал почти залихват-ским. “А если солгу?” — Орест Георгиевич сжался, но попытался ответить в тон: сейчас иезуитский старик спросит про девочку. Павел, конечно, рассказал. С самого начала они имели это в виду — приберегали напоследок. Чтобы принудить к сотрудничеству.

“Стратегия вытекает из задачи. Хотите закоснеть в своем заблуждении, можете лгать”. — “Вы стерпите, если я солгу?” — “Я? — доктор глядел отрешенно. — Поверьте, я и не то стерплю… Однако, если задача в том, чтобы нащупать звено, связующее отца и сына, ложь категорически противопоказана. Кроме того, она вам попросту не поможет”. — “Спрашивайте”, — решившись, Орест кивнул.

“Итак, я хочу, чтобы вы ответили мне на один-единственный вопрос: сообщили ли вы своему сыну, как погиб ваш отец?”

“Но он… Мой сын школьник…” — Орест Георгиевич хрустнул пальцами. “Благодарю. Ваш ответ исчерпывающий”. — Обернувшись к лампе, Строматовский прибавил света. Свет, хлынув сквозь вязь узора, залил капители колонн и лег на темный коллаж. Звезда, венчавшая башню, широко раскрылась — полной пятипалой горстью. “При чем здесь?.. Какое отношение?..” — Орест Георгиевич не мог отвести глаз.

“Прямое. — Доктор улыбался победительно. — Если бы вы желали гибели страны, своему сыну вы открыли бы правду”. — “Не хотите ли вы сказать, что, узнай мой сын правду, это погубит страну?” — Орест Георгиевич усмехнулся растерянно. “Именно, именно, — доктор не отвечал на усмешку. — До тех пор, пока дети ни о чем не знают, у нашего Рима остается шанс. Жаль, я не доживу до того времени, когда вы убедитесь в моей несомненной правоте”.

“Вы, — Орест Георгиевич решился, — работаете на… них?” — “Ну, что же это такое! — Доктор улыбнулся, разводя руками. — Стоит родиться плодотворной идее, и все лавры — комитетчикам! Не спорю, они умеют ставить перспективные задачи… время от времени. Но прозревать их активность во всем?.. Нет, — он заверил твердо. — Мы, так сказать, самочинное ответвление. На их ведомство мы не работаем”.

“Удивительно, — снова Павел вмешался, — но в отношении к ним я не раз замечал прямо-таки священный трепет. Кстати, автора не помню, но кто-то сказал, что кризис Римской империи стал очевиден, когда и признание существующего строя, и оппозиция ему приняли религиозные формы. Если так пойдет и дальше…”

Орест Георгиевич потер взмокшие руки и шагнул к камину. Он развернулся к ним ко всем, потому что хотел ответить по существу. Ладонь, взлетевшая ораторским жестом, оперлась о коллаж. Она закрыла темный железный венчик. “Я не согласен! Дети на то и дети, чтобы иметь право знать не все. Когда мой сын вырастет, я сам расскажу ему всю правду, но это…” Под рукой, опиравшейся на отцовскую звезду, зашипело, словно плеснули жидким. Прямой электрический удар пробил суставы — до плеча. С усилием, будто кожу прижгли к лепесткам, Орест Георгиевич оторвал руку.