Альберт Родионов - Серое небо асфальта

Виктюк и Голиков тогда, взяли всю вину на себя, и Димка таскал им на "губу" сигареты. Губари относились лояльно к старослужащим роты связи — те могли быть полезны, ведь вечером, с вкусной сигареткой в руке, у бачка с мясом, свежей горкой масла на тарелочке, когда начкар видит третий сон, поговорить по телефону со знакомой девчонкой…

Что могло быть лучше, и кто мог помочь в этом неположенном деле, как не телефонист?

Но спасла от дисбата не их самоотверженность, а то, что рота в нужный раз выходила "отличной"; ожидались звёздочки, лычки, знаки, отпуска, ценные подарки — чаще в виде двух авторучек, носовых платков, шампуни и всякой незначительной, но всё равно приятной мелочи.

Димка знал, что такое получить две авторучки, вместо отпуска домой.

Его рота заняла первое место в конкурсе строевой песни, он охрип, пока научил шестьдесят процентов состава петь на два голоса, а остальных молча открывать рот, но отпуском наградили молодого сержанта — запевалу, подпевавшего Димке. Надо отдать должное пацану — голос у него был трубный — красивый густой баритон и звучал громче, чем Димкин, так что, скорее всего, подпевал сержанту он… может, поэтому… Обидно было другое: почему не дать два отпуска и, причём здесь дешёвые авторучки — за первое место в дивизии! Ну да ладно, ведь говорил же он, что без отпуска — кайфовее.

Ещё Димка был награждён знаком "За Отличие в службе — I степени", признан лучшим "линейным" и чётко отмахивал белой перчаткой на парадах. Так же был Отличником боевой и политической подготовки, имел ВСК — I ст., получил второй класс водителя, играл на бас — гитаре в дивизионном ВИА, был ротным запевалой, даже санинструктором числился и, наконец, водителем боевой машины комдива. Половина роты съездила в отпуск, а он нет, а ведь высшей награды для солдата не могло быть, и слово "кайфофее" звучало, как-то неискренно, когда он, кривя на сторону губу, презрительно улыбался, рассматривая чёрный пластмассовый футляр с двумя шариковыми ручками…

Всё это он высказал ротному, с предательски мокрыми глазами, когда тот пугал его трибуналом, за избиение Виктюка, неуставные отношения с молодыми, пьянство (недоказанное) и прочие нарушения.

* * *

Дима дембельнулся первой отправкой, как кавалер всевозможных солдатских регалий! Начальник связи, прощаясь за руку с двумя такими же заслуженными связистами, нарочито не заметил его, и Димка наглядно зевнув, отошёл к автобусу. Его никто не провожал, рота была на службе, а ведь слыл любимцем общества. Одно подсластило невесёлый исход:

Начальник клуба, сопровождавший дембелей на железнодорожный вокзал, прилично поддав в буфете, извинился, что выгнал Димку из ВИА, два месяца тому… Дима и там не обошёлся без интриг, уговорив музыкантов сорвать концерт по поводу вручения лычек молодым сержантам.

Начклуб бессовестно запахивал подчинённых клубу музыкантов на строительстве, уборке, всевозможных работах, не имеющих ни какого отношения к музыке (а без репетиций её и не было), но выступать заставляли и такие выезды становились мỳкой, унижением, невообразимым стыдом, когда школьники или студенты играли лучше, а гражданская молодёжь презрительно швыряла в солдат копейками.

— Без репетиций играть больше не будем! — обещал Димка после очередного горе-концерта и его осторожно поддерживали товарищи.

Начклуб не спорил, кивал головой, поддакивал, но, придя на очередную репетицию, Димка находил участников ВИА за возведением какого-нибудь сарая, каптёрки, складского помещения, новой будки киномеханика или прочей лабуды…

На вручении лычек школе СС, присутствовал сам генерал и когда начклуб прибежал за музыкантами лично… матерясь, плюясь, багровея маком щёк на зелёном газоне формы, он увидел репетирующих — дружно поющих солдатиков.

— Вон отсюда, чтоб ноги твоей больше… — услышал Димка и откланялся… вместо — вытянулся, и тут нарушая воинский порядок.

Начклуб извинялся, виновато улыбаясь, косясь на ожидающий его автобус, снимая и одевая вновь фуражку, вытирая мокрый лоб большим клетчатым, измятым в гофр платком. Оценив, хоть и пьяный, но поступок, Димка выпил с ним по сто грамм водки, они обнялись и опять знакомо-багровый на зелёном фоне привокзальной клумбы, капитан, понуро поплёлся к покрытому пылью ЛАЗу.

Колёса вагона знакомо стучали, в обычном для них ритме, на привычно грубо состыкованных рельсах, приближая будущее и оставляя позади прошлое, смещаясь к первому на каждый стук колеса.