Стивен Кэрролл - Комната влюбленных

И все же ему хотелось ее видеть. Это было ясно с того самого мига, как она села напротив, рассыпав по плечам черные, как вороново крыло, волосы. Разница в летах нисколько не смущала ее. В его времена вряд ли было возможно беседовать со старшими с такой непринужденностью. Смысл ее слов лишь смутно доходил до Волчка. Он не мог не прийти, не ответить на зов. Этот зов, едва уловимый, не поддающийся описанию, прокрался под, казалось бы, несокрушимую броню его закаленного ума, познавшего все топкости текстуального анализа. И теперь этот ум, привыкший подвергать литературные тексты самому суровому суду и беспощадно отделять слабое от сильного, этот самый ум отдался во власть удручающе слезливого чувства, как будто он откликнулся на призыв, исходящий от этой девушки. Но не важно, пусть он слабый старик, он здесь.

Юная посетительница все так же непринужденно излагала свои идеи. То ли сами слова, то ли уверенность, с которой она говорила, быстро заставили Волчка признать, что она умна, да еще и начитанна, — большинство студентов не шло с ней ни в какое сравнение. Девушка говорила интересно и живо, ее оригинальные и вместе с тем тщательно продуманные идеи заслуживали всяческого внимания. И все же Волчок не мог избавиться от чувства, что для постороннего взгляда осталось бы загадкой, кого он, собственно, слушает. Как и пару дней назад, она как будто возникла ниоткуда, просто стояла перед ним, и все. Как и в прошлый раз, неслышно — ни единого шага в обычно таком шумном коридоре. А может, ее и вовсе никто, кроме него, не видел. Может быть, девушка только для него и существовала. Хотя дикость, конечно. Надо же до такого додуматься! И тут она подняла руку и оттянула вверх рукав своего шерстяного свитера.

Конечно, она была оживлена, да и вообще, видимо, склонна к жестикуляции. Из породы людей, что со связанными руками тут же лишаются половины словарного запаса и впадают в самое жалкое косноязычие. Теперь девушка подробно излагала ему бегло очерченные при первом знакомстве тезисы. Совершенно новые, можно сказать, блестящие мысли. Немудрено, что они так же увлекают таких вот молодых женщин, как когда-то его увлекали лекции мистера Ливиса — в ту далекую пору, когда Волчок сам был молод и испытал на себе власть грандиозных идей. В ее речах Волчку виделись первые проблески новой системы, которая скоро отправит его и ему подобных в разряд диковинной старой рухляди. Так когда-то Волчок и его товарищи навесили на своих старомодных предшественников и учителей ярлык «ученые джентльмены». Все это постепенно сделалось ему как-то безразлично. Все они через это проходили. К тому же он находил какое-то странное утешение в том, что музыка меняется, а танец остается прежним.

Поначалу он еще как-то улавливал смысл ее слов, поначалу в его голове даже проносились какие-то смутные мысли, но потом она подняла руку и оттянула рукав свитера, и в этот самый миг Волчок пропал, пропал безвозвратно. Он будто оказался в совсем другом, далеком мире. Девушка что-то говорила, может быть, даже задавала вопросы, но это не имело значения. Все его внимание было приковано к причудливым движениям ее руки, к грациозным пальцам, которые то разворачивались веером, то снова смыкались — и опять раскрывались, как брошенное в воду оригами или дивный экзотический цветок, доступный только его взорам.

Голос девушки вывел его из забытья. Какой-то вопрос, но какой? Не совсем понимая, что происходит, Волчок с отсутствующим видом пробормотал пару абзацев из своих сто раз читанных старых лекций.

Потом воцарилась тишина. Запас готовых тезисов исчерпан. Может быть, он даже умолк на середине предложения, — по крайней мере, его собеседница слегка наклонилась вперед в ожидании продолжения и устремила на него вопрошающий взгляд. Предполагалось, что профессор продолжит. Но он не мог. Профессору больше нечего было сказать. Он сбился с текста, затерялся в интеллектуальной пустыне, весь мозг его был как большое белое пятно. Они молча смотрели друг другу в глаза. Нестерпимое молчание. Кто-то из них должен хоть что-то сказать. Чтобы спасти привычный порядок вещей, чтобы восстановить защитный слой самообладания и лжи — непременное условие благопристойной будничной жизни. Девушка подалась вперед с почти заговорщическим видом, ее губы едва заметно трепетали, казалось, вот-вот она заговорит. А она все молчала. Не в силах больше вынести этот взгляд, Волчок пробормотал что-то маловразумительное насчет времени, встал и заметался по кабинету, суетливо складывая в портфель какие-то ненужные бумаги. При этом он не переставал расхваливать «свежие», «увлекательные» и «многообещающие» выкладки своей посетительницы. Комплименты перемежались жалобами на срочные дела и совершенное отсутствие времени. Такая неожиданная спешка должна была бы удивить девушку. Но та как ни в чем не бывало сидела за его столом и не выказывала ни малейшего удивления. Она смотрела на Волчка в упор и прекрасно отдавала себе отчет в том, какая буря разразилась у него внутри. Казалось, она вот-вот скажет что-то важное. Но нет, она просто поднялась с места и поблагодарила его отрывисто, но вежливо.