Стивен Кэрролл - Комната влюбленных

Момоко прибежала домой, схватила кое-что из вещей. Она то и дело выглядывала и окно — вдруг Волчок пришел, вдруг уже ломится в дверь? Но он не пришел. Может, он правда умер. Какая разница. Все они сегодня умерли.

На вокзале сотни людей теснились в ожидании вчерашних и позавчерашних поездов. Момоко отыскала местечко на платформе и притулилась там, завернувшись в пальто и охватив руками колени. Она то глядела вдаль, то осматривалась с безразличным любопытством натуралиста. Время от времени американские или британские солдаты проталкивались к ожидавшим их спецсоставам. Они не замечали Момоко, ведь теперь она стала частью толпы.

Сидевшие рядом с ней пассажиры образовали небольшой кружок, а какой-то водевильного вида человек, в ярком клетчатом костюме, развлекал их игрой на губной гармошке. Он отрекомендовался киномехаником и рассказал, что разъезжает по провинции с портативным экраном, проектором и набитым запрещенными фильмами чемоданом: «А почему бы нам, собственно, их не смотреть, они ведь наши, не так ли?»

Момоко прислушалась к разговорам. Семейная пара с двумя детьми везла домой останки своего погибшего сына, урна с прахом была перевязана белым шарфом. Супруги делили с попутчиками свою скромную трапезу, радушно разливали чай. Увидев, что рядом сидит одинокая девушка без еды и питья, они тотчас стали ее угощать, но Момоко поблагодарила и покачала головой — огромное спасибо, но ей ничего не надо. Жена стала уговаривать ее взять хотя бы рисовую галету и снова получила вежливый, но решительный отказ. Два парня в старой имперской униформе флегматично наблюдали за разыгрывавшейся перед ними сценкой. Им-то галета и досталась.

Поскольку добросердечному семейству так и не удалось втянуть Момоко в свой кружок, ею наконец заинтересовался разодетый, как перекупщик с черного рынка, «киномеханик». Он обернулся и окликнул ее с хриплым смешком. Какой хамский голос. Прокуренный, наглый, уличный голос. Она и не слыхала таких никогда. Будто столкнулась с совершенно незнакомой формой жизни.

— А может быть, барышня, хотите что покрепче? — Он подмигнул солдатам, чтобы те уж наверняка оценили его шутку, извлек откуда-то бутылку виски местного разлива, откупорил ее и сунул Момоко прямо под нос. Та невольно отшатнулась. — Или сигаретку? Американскую!

Но Момоко только отпрянула еще дальше, так что клетчатый презрительно пожал плечами, сам глотнул виски и демонстративно повернулся к ней спиной. Потом все же смерил девушку наметанным взглядом и бросил через плечо:

— Какие мы гордые! Послушай, красотка, все тут из гнезда выпали, ты не одна такая. Хочешь совет? — Тут он наклонился и похлопал ее по коленке, так, между прочим, как если бы женщины были для него очередным товаром. Момоко отпрянула и брезгливо прикинула, чем этот человек может торговать на самом деле. — Ты слишком не заносись, мой птенчик, а то ноги протянешь. — Он погрозил ей желтым от табака пальцем, отвернулся и пустил свою бутыль но кругу.

Момоко была бы рада пересесть, но вокруг яблоку было некуда упасть. На счастье, расположившаяся рядом с ней группка снова замкнулась в себе. Больше ее никто не трогал. Губная гармошка играла до боли знакомые американские танцевальные мелодии. Лучше бы ей их вовсе никогда не слышать. Веселые наигрыши перемежались все тем же хриплым, прокуренным смехом, рассказами о скитаниях и пережитых горестях. Момоко мучилась от голода и жажды, но она твердо знала, что высидит эту ночь и дождется поезда в Нару. У родителей там домик. Может быть, он все еще ждет ее. Главное, она уедет отсюда.

До сих пор ей как-то удавалось скользить над всем этим отвратительным, копошащимся и клокочущим хаосом, отгородиться от него, сделать вид, будто его не существует. Ведь у нее была ее комната. Ставшая с известных пор их комнатой. А теперь стены рухнули, и она оказалась на холодном перроне в окружении бездомных и бродяг. Жалко куталась в пальто и спрашивала себя, куда же пропал их уютный мир, их укромный покой, в котором они жили, любили и играли.

Момоко не вернулась. Волчок ждал и ждал, но она не вернулась. Не написала ни строчки. Никак не дала о себе знать. Просто исчезла. Это было в порядке вещей. Тысячи людей ежедневно уезжали из столицы в провинцию — переждать, пока город не восстановят. Подумаешь, какая-то девушка исчезла.

Наутро Волчок помчался на студию, ворвался в режиссерскую будку, но никого там не застал. Никаких передач в это утро не записывали. Он обошел все отделы, заглянул во все кабинеты, но Момоко никто не видел. Наконец сел на крыльце, отчаянно пытаясь распутать этот абсурдный клубок. Сколько раз она проходила тут в конце рабочего дня! Не может быть, что она никогда больше не появится, никогда не подбежит к нему, не возьмет за руку. Не посмотрит украдкой в вагоне трамвая, не заварит чаю у себя в комнате, не улыбнется из-под пухового одеяла.