Алиса Бяльская - Опыт борьбы с удушьем

Сожитель Самвел держал постоянно действующий фуршет в соседней, специально для этого предназначенной комнате. Настоящий хороший стол, все продукты с рынка и из подвалов лучших московских магазинов. Горячего он не держал, только холодные закуски: икру, севрюгу, белугу, крабы, сыры, буженину и, конечно, выпивку. Выпивка была любая, такого набора ни в одном московском ресторане не предлагали. Но игроки пили понемногу, потому что все приходили играть в карты, а для этого голова должна быть ясная. Тут каждый понимал, что играть в пьяном виде – просто отдавать свои деньги, а все ведь выиграть хотели. Фуршет был платный, ровно в десять раз дороже, чем эти продукты официально стоили, но люди все равно пользовались. Когда большие деньги на кону разыгрываются, то не имеет никакого значения, сколько при этом с выигрыша или проигрыша платится за еду.

Публика была в основном деляги, цеховики, все те же директора гастрономов и даже один вор. Он был симпатичный парень, Дима из Карлсруэ. Очень неплохо играл в преферанс, один из лучших игроков. Не интеллектуал, ничего не читал, но соображал быстро и прекрасно разбирался в людях. Он сел года на три за бандитизм. Когда он вернулся – никто не знал, чем он занимается, – то в ответ на вопросы, где он пропадал, Дима сказал, что был в Карлсруэ по делам. Так за ним и укрепилось это имя. На самом деле был он в зоне. С подельником они надевали милицейскую форму и шли по цеховикам с обысками. Те не жаловались, разумеется, потому что деньги сами зарабатывали незаконно. Но Диму взяли в конечном итоге.

Я играл в преферанс всегда только в двух вариантах – или зарабатывал деньги, или просто развлекался. Это зависит от того коэффициента, по которому играешь. Если коэффициент маленький, то деньги заработать нельзя. Если же коэффициент большой, тогда есть смысл играть по-настоящему, для того чтобы заработать. У Шурика по очень серьезному коэффициенту шла игра. Сам Шурик хорошо играл, очень хорошо. У нас с ним шел постоянный спор, кто из нас играет сильнее, каждый считал, конечно, что он сам. Я уходил к Шурику на сутки – невозможно было выбраться оттуда, одна игра, другая, третья, в перерыве я выпиваю с кем-то, там можно было обсудить рабочие дела. В общем, настоящий закрытый клуб. Все то же и в пушкинское время происходило. Социальная жизнь за окном не имеет никакого значения, помещиков сменили большевики, капитализм сменился социализмом, а люди как играли, так и играют. Всегда.

Милиция в катран к Шурику никогда не заходила. Я убежден, что осведомителем, стукачкой была Зинаида Петровна, которая еженедельно сдавала отчеты. Никаких доказательств у меня нет, даже намеков, но так я думаю из общих соображений. Зная устройство совка, я понимаю, что иначе быть не могло.

У Жоры было весело. Сплетни, анекдоты, жизнь богемы – интересно. Его друзья: композиторы-песенники, эстрадные авторы, артисты, музыканты умели и любили шутить, многое знали, многое видели. С интеллектуальной точки зрения эту компанию было не сравнить с людьми, собиравшимися в катране. Хотя вся эта так называемая творческая интеллигенция была на самом деле сборищем конформистов, проститутками, продававшимися советской власти. Мне это было противно, потому что я сам совсем не такой, но любопытно. Я вообще люблю познавать жизнь, а как можно познавать жизнь, если не через людей?

Игра у Жоры шла на совершеннейшие копейки, ничего нельзя было существенного ни выиграть, ни проиграть. Если с Шуриком мы играли по пять рублей, то у Жоры играли по десять копеек. Разница в пятьсот раз. И уровень игры тоже соответствовал, в Жориной компании в игре никто ничего не понимал. Я туда ходил, просто чтобы приятно провести время. И у Жоры я скорее проигрывал, потому что смешной коэффициент – пять рублей выиграл, пять проиграл, какая разница. Но я развлекался, получал удовольствие. Через Жору и его связи я всюду ходил – в любой театр на премьеры, за кулисы, на концерты, на показы в Дом кино.

Я думал, что он меня любит, но выяснилось, что он всю жизнь мне завидовал и сделал все, чтобы разрушить мою семью. Главная мразь, создавшая всю эту ситуацию, и осознанно, – это Жора. Когда мы познакомились, Лера меня знала как Володю и имела представление обо мне приблизительно такое же, как я о жизни на обратной стороне Луны. Все, что она обо мне якобы знала, на самом деле не имело ко мне никакого отношения, все это были сказки, которые я рассказывал. Володя, этого ей было достаточно. Я имел глупость привести ее к Жоре один раз. Просто выпить, пришли и ушли. Но Лера каким-то образом, за моей спиной – может, пока я был в туалете, – умудрилась взять у Жоры его телефон. Жора, он, конечно, артист, всю жизнь провел на эстраде, поэтому все случайные ошибки на самом деле были не ошибками, а вполне осознанной игрой. За те полчаса, что мы у него были, он меня раз десять назвал по имени. Лера делала вид, что не понимает, не обращает на это внимания. Но выяснилось, что она сразу обо всем догадалась. После этого она узнала у Жоры телефон моей матери, до того момента у нее не было никаких моих телефонов, только я ей звонил. Лера в свои двадцать три года вроде бы ребенок, и при этом очень способный человек, не двухмерный человек, это тоже была моя ошибка – я ее воспринимал как двухмерную. Она все запомнила, все намеки, все случайные имена из тех сказок, что я ей рассказывал, и сумела все сложить правильно один к одному. Из моего вранья она интуитивно вычленила крупицы правды о моей жизни, и у нее сложилась вполне адекватная картина. Это напоминало беседу следователя с глупым подследственным, который считает, что он намного умнее следователя. Следователь из себя строит дурачка, а на самом деле все запоминает и соединяет: имена, фамилии, даты. Она позвонила матери и сказала, что она Лейла из Ташкента, приехала сейчас в Москву и хочет меня увидеть, а телефон этот я сам ей дал. Мама слышала от меня про Лейлу, знает, что у меня действительно в Ташкенте есть такая знакомая, и дает мой домашний телефон. Эта мразь звонит домой – к телефону подошла Елизавета Львовна. Та просит меня к телефону: не Володю, разумеется, а Савелия. «Сева, тебя какая-то женщина». Я понимаю, что если звонит женщина по этому телефону, то значит, по работе, кто это еще может быть, кто может знать мой домашний телефон? Ни один человек в мире его не мог знать. Подхожу – Лера смеется: «Если через полчаса не будешь на Земляном Валу, то сейчас с тещей поговорю». Я ее даже послать не могу. Рядом стоит Елизавета Львовна, прислушивается. Я что-то мекаю, что сказать – не знаю.