Александр Иличевский - Перс

Хашем читает «Бесов» и думает о Принце. «Принц — это Нечаев, у которого вместо справедливости и народной воли — он сам. Знать это много полезней, чем знать о том, что Принц предпочитает Land Cruiser и Toshiba. Или что Принц и его охранники часто надевают женские одежды, чтобы остаться неузнанными. Или, что Принц ненавидит музыку».

Из чего бы он вновь составил привольную жизнь, память о которой теперь полна забытья не меньше, чем утроба матери? Снова часами носиться по пустыне на золоченом «гелендвагене», обожать манго в любых количествах, постоянно слушать BBC, неотрывно, один наушник всегда в правом ухе; огородничать, обожать клумбы с исполинскими подсолнухами, запрещать женам пользоваться электроприборами, соревноваться с гостями в устном счете трехзначных чисел, давая всем подряд фору в виде калькулятора?.. Нет. Ничего ему это уже не мило. Любая воля теперь — смерть. А в ценности ее он уверен куда менее, чем любой из его шахидов. Но что теперь?..

Теперь Принц умывается. Свет и тьма начинались с тумана пробуждения, и где бы он ни спал, он словно выпрастывался из земли, из тяжести ее, влекущей забытьем; во сне ему казалось, что он просачивался в недра. Всегда в землянках, хоть он и спал всегда на людях, при телохранителях, он просыпался от одиночества, одиночество его будило, вынимало голову из земли в сознание. Под землей несладко. На свету проще, легче умыться, легче опорожниться, после стакана воды и таблетки, вложенной в финик, который разжевывает с омерзением. Вообще со здоровьем теперь одни проблемы. Два месяца назад у него чуть не лопнул мочевой пузырь. Вот что значит спать на земле, а не на женщине. Теперь он полюбил катетер как отдельную от тела часть, дарующую ему облегчение, заменяющее ему наслаждение. Он не спал давно с женщиной, ему теперь это мало нужно, но он все еще вспоминает ту негритянку, наложницу, которую ему подарил брат Салем в Ливане: в первую ночь он ее не тронул, только позволил ей приготовить ему чай. Пока она кипятила воду, споласкивала чашки, он достал кисет с гашишем, вычистил трубку в пепельницу с вычеканенным павлином, забил, стал прихлебывать чай: он всегда прихлебывает чай с куревом, это смягчает дыхание. Он курил и смотрел на нее, как она двигается, как течет ее тело, и не мог насмотреться. Теперь катетер — его женщина. Гибкая нежная силиконовая трубка, почти не царапающая воспаленную уретру, давно безболезненно минующая игольное ушко сфинктера, — вот его женщина, его верный партнер по телесному наслаждению. Отлив, он опускает пузырек с раствором серебра в ковшик, стоящий на таганке спиртовки и, выждав, заправляет из него клизму. Теплые чернила вливаются в мочевой пузырь, и обратное движение жидкости через насильно открытый сфинктер создает всегда слегка ошеломляющее ощущение непроизвольного мочеиспускания… И это тоже, наряду с омовением, непременное утреннее наслаждение. Днем, часа через три, когда он снова прибегнет к катетеру, из него пугающе прольется иссиня-черная моча, чуть светлея на излете, и он наклонится и присыплет кляксу, растерев в руке куски сухой земли.

В одну из ночей на соколиной охоте под Кветтой Хашем встретил Принца. Он вышел на окраину лагеря послушать залитую луной пустыню. Нашел среди каменных ступеней, среди щебенистых уступов зыбящуюся песчаную косу — лег тихо-тихо плашмя на жесткий песок, который чуть плывет под ним. Раз, другой ему приходится грести руками, но вот он прижимается щекой к холодной скуле барханчика, слушает всю пустыню сразу, слышит, как песок пересыпается, как то тут, то там, где-то в изголовье, разлетевшемся в пустошь, не бесконечную, но достаточную, чтобы сгинуть, — шаркнет ящерка, полоснет змея, что-то стукнет камешком внизу, но он все будет лежать, лежать, пронизываясь мертвым холодом пустыни, вливающейся ему в пах, в грудь.

Пустыня делала его своей частью, песчинкой, и так отождествляла с собой — плоскостью, куском земной коры. Внутри него царила луна, подкатывалась под кадык, освещая сухую гортань — каменистую, в изломах, скудную, немую. Какой звук ее озарит? Луна уже не текла по пустыне — стояла высоко в зените, сжавшись в чечевичку зрачка. Обычно так его застигал патруль — заслышав шаги, он начинал бормотать молитву. Охранники присаживались на корточки, ждали, когда он закончит молиться и пойдет в сторону лагеря; их рации шуршали помехами, хрипели позывными. Но в одну из ночей однажды что-то широко срезало воздух над ним, неожиданное движение неба озарило его. Он поднял голову. Большой сокол с обрывком поводка на лапке сидел перед ним. Седое перо стройно текло по птице. Над плюсной торчало небольшое выбившееся перышко.